Карла

Отъехав от парковки у будущего ресторана, мы с Билли вырулили на Коновер-роуд. Из багажника жутко смердело, и привыкнуть к этому запаху было невозможно. Вдохнешь – и все в желудке переворачивается. Я хотела попросить Билли ехать быстрее, чтобы через открытые окна в машину проникал воздух, но это слишком рискованно. Наша стратегия езды – медленно, но верно.

– Едем к реке, – распорядилась я.

– Мы же не собираемся б-бросить ее в воду, т-так…

– Нет. Где-то рядом.

– Тогда с-самый быстрый путь – через город.

– Значит, поедем не самым быстрым.

– Дорога двести одиннадцать?

– Да, – подтвердила я. – Дуй туда. Только, пожалуйста, не гони лошадей. Когда нервничаешь, любишь жать на газ. Следи за скоростью.

Дорога 211 идет вокруг Локсбурга. Потом сворачиваем на Тарп-роуд и едем прямо к Саскуэханне – довершить начатое.

Я откинула голову назад, закрыла глаза, подставила лицо под струю воздуха. Этого странного ощущения не было давно, я ведь на пассажирском сиденье езжу очень редко, и езда по проселочным дорогам ближе к лесным угодьям заставила меня вспомнить мои отроческие годы. У городских детей есть авеню и клубы. У тех, кто вырос на побережье, – океан, пляжи и волны. А если твое детство прошло в местечке вроде Локсбурга – в твоей памяти живут леса и холмы.

* * *

Подростками мы гоняли по этим пустынным дорогам часами, находили в приемнике волну с классическим роком и пели, перекрывая помехи. Иногда останавливались, вылезали из машин и мочили ноги в ледяной воде местных речушек или просто бродили по лесу. И сейчас порой бывает, когда погода, свет дня и музыка сливаются воедино, трогают в душе какие-то струны – и на меня накатывают воспоминания детства. От этой ностальгии щемит сердце.

Тогда, бывало, едешь – и минут двадцать не видишь ни одной машины. Кто-то из ребят это уединение обожал – так здорово, что вокруг никого. Лично на меня пустые дороги нагоняли меланхолию: значит, ни у кого нет желания заезжать в наши края. Значит, что-то важное происходит в других местах, далеко от нашей сферы обитания.

Наконец, нам надоедало жечь бензин и мы парковались возле утеса Карсона или у озера Лорел. Там мы делали вид, что наслаждаемся теплым пивом или дешевым винцом, какое вливали в себя через силу, а потом брезгливо отворачивались.

Как-то вечером в пятницу, ближе к окончанию школы, у утеса устроили вечеринку. Развели костер. Пара десятков моих одноклассников стояли вокруг и распивали дешевый алкоголь, купленный старшими братьями, сестрами и просто друзьями – мы упросили их нарушить закон. Кто-то из нас уже придумывал, что сказать родителям – они же спросят, где мы были, что пили, почему от одежды пахнет куревом.

Парни о чем-то спорили, поначалу негромко, а потом распалились. Брайан Брик сказал, что, мол, ни разу не был в большом городе.

– Поезжай в гребаный Нью-Йорк, чувак, и хватит скулить, – оборвал его кто-то из ребят.

– Я и не скулил, сказал просто, что всем надо туда съездить.

Кто-то спросил его: там же геев и черных пруд пруди – не боишься? А он ответил, что они, вполне возможно, – нормальные пацаны, и многие над ним заржали. Все заспорили, начали препираться, оскорблять друг друга – и тут Брайан сказал: вот сейчас возьму и поеду туда, вам назло.

Наши девчонки давно махнули на Брайана рукой – бедолага! Он всегда думал о чем-то своем, неуклюжий, объект для шуток и издевок, кто-нибудь всегда норовил поставить ему подножку. Его терпели, потому что у него была тачка, он в них разбирался и в случае чего мог помочь другим. Я против него ничего не имела, и тогда у утеса он прямо вырос в моих глазах. Я насмотрелась фильмов о парнях, которых никто не понимает, но вдруг одна девчонка идет против всех и встает на его сторону.

– Я же тебе говорил, что он нюня, – заявил кто-то из парней. Кто-то кинул под ноги Брайану пустую банку из-под пива.

Вот козлы, подумала я, – откуда столько агрессии, пустопорожнего понта, бессмысленной спеси. Готовы выкинуть любой идиотский номер, уничтожить любое слабое звено. Я их почти совсем не понимала. Боюсь, они и сами себя не понимали, да и плевать им на это было. Что еще хуже.

Они подзуживали Брайана, а тот потягивал пивко из банки и смотрел в огонь, наверное, ждал, когда им надоест. Но они не унимались, и тогда он сказал:

– А не пойти ли вам подальше?

– Ты же сам этот разговор начал, придурок.

– Как начал, так и кончил.

– Потому что слабак.

– А если нет? – заявил он. – Поспорим?

– Давай поспорим.

– На сколько? – спросил он.

– На двадцать баксов.

– Этого едва на бензин хватит.

– Дело не в бабках. Ты сказал, что поедешь. Вот и поезжай, чучело.

– Я тоже поставлю двадцатку, – вмешался кто-то еще. – Никуда ты не поедешь.

– Я не сказал, что поеду один. Сказал, что можем поехать с кем-то вместе.

– Уже девять часов. Доберешься туда самое раннее часа в два ночи, если сядешь за руль прямо сейчас. Со всей дури.

– Точно, тут ты прав, – согласился Брайан.

– Я же говорю – струхнул.

Брайан посмотрел на девочек, хотя все они молчали. Бывало, они с парнями не соглашались, но до того, чтобы их гневить, дело никогда не доходило.

– Я поеду, – сказал он.

Все разговоры у костра стихли. Во мне что-то шевельнулось, и я сказала:

– Мы все должны поехать. Я в Нью-Йорке никогда не была. Это будет событие.

Мне показалось очень романтичным сказать это вслух. Или показалось, что именно это могла сказать романтичная особа, какой мне очень хотелось быть.

Следующая реплика от какого-то умника была ожидаема:

– Молодец, Брайан! Сорок баксов плюс дрочка от Карлы!

– Пэтти тоже едет, – сказала я и кивнула в сторону моей единственной настоящей подруги. Для нее это оказалось новостью. Потом я оглядела остальных. – Ну что, поехали. Всей кодлой.

Ребята приумолкли, их либо смутил мой вызов, либо решили, что я чудачка. Мы с мамой переехали в Локсбург из Эшленда несколько лет назад, и я все еще считалась новенькой, вокруг меня еще оставалась завеса тайны.

Я повернулась к Брайану, подняла бровь.

– Поехали, – сказал он с легкой вопросительной интонацией.

Я взяла Пэтти за руку и потянула. Втроем мы подошли к «шевроле нова» Брайана.

По какой-то странной причине я ждала улюлюканья от тех, кто решил остаться. Либо я думала, что они поедут за нами следом. Но ответом была гробовая тишина. Эх вы, неудачники!

– Мы что, правда поедем? – спросила Пэтти.

Кому-то из парней пришла в голову эта же мысль. Он закричал:

– Не забудьте там сфоткаться! Втроем, в Нью-Йорке!

Мы забрались в побитую ржавчиной «нову» и медленно покатили по крутым холмам.

– Ты вести-то можешь? – с сомнением спросила я Брайана.

– Угу. Я всего одну банку пива пропустил.

– Ты точно собрался ехать в Нью-Йорк?

– Почему нет? Да и выбора у меня нет. Если хочешь, высажу тебя у дома.

– Не хочу. А вот Пэтти можем завезти домой. Извини, Пэтти, не хотела тебя в это втягивать.

– Не надо. Если вы едете, я с вами.

Мы стали громко обсуждать, неужели и правда сможем туда поехать, сколько это займет времени. Минут через двадцать Брайан по пандусу вырулил на федеральную автостраду, и мы поняли, что обсуждению конец – пути назад нет. Я развернула у нас на коленях бумажную карту – мы втроем втиснулись на сиденье впереди, – и Брайан включил верхний свет. На парковке мы вышли из машины и купили в автомате по бутылке пепси. Пэтти пересела на заднее сиденье, и мы помчались дальше.

Чем дальше мы ехали, тем больше возбуждались. Трещали без умолку, перебивали друг друга, делились какими-то секретами, вспоминали старые байки. Через час выбрались из поселков вокруг Пенсильвании, дальше пошла более густая застройка. Еще два часа – и мы поехали через пригороды, где плотность населения на четверти мили была в два раза выше, чем где-либо в Америке.

Проехав четыре часа, мы пронеслись мимо зеленого знака «Нью-Йорк-сити, 31 миля». Господи, я и сейчас помню сияние в далекой мглистой дымке: огромный, какой-то неземной купол света. От этой картинки захватывало дух, хоть и было немного страшно.

Вскоре впереди проступили очертания небоскребов Манхэттена.

– Вот это да, – выдохнула я.

У Брайана отвисла челюсть. Пэтти подалась вперед. Три простолюдина из маленького городка приближались к новой вселенной.

– Такая… громадина, – произнес Брайан. Он смотрел перед собой во все глаза.

– Как жизнь, – вставила Пэтти, и ее слова, как ни странно, прозвучали веско.

Мы приближались к городу, и он увеличивался в размерах. Мы притихли, будто осознавая важность этих минут. Почти священных. И тряслись от страха. Потом въехали в туннель Линкольна, и в глаза ударило дневное освещение. Несколько минут – и мы вынырнули на Манхэттене.

– Куда ехать, понятия не имею, – сказал Брайан.

На светофоре я открыла окно и обратилась к пожилому человеку с собакой:

– Простите, сэр. Извините. Мы никогда…

– Куда вам нужно? – спросил он.

– Таймс-сквер?

– Это вопрос?

– Да. Или нет. Сама не знаю.

Он нетерпеливо фыркнул и показал направление.

– Вон туда, повернете на Десятую авеню, потом до Сорок второй улицы.

Мы поехали дальше. Пэтти сказала:

– Прогуливает собаку в два часа ночи.

– Наверное, тут так заведено, – предположил Брайан. – Круто, да?

Все тут было настолько непривычным, что я даже приятно удивилась, увидев дорожные указатели. Наверное, думала, что они будут на иностранном языке.

Еще несколько минут, и на нас обрушились снопы мерцающего света, толпы народа и немыслимый шум – мы ехали через Таймс-сквер, ночью эта площадь сияла огнями, каких в Локсбурге даже нельзя было представить.

– Может, нам это снится? – ошалело вымолвила Пэтти. – Будто попали во что-то неземное. В хорошем смысле слова.

Брайан вел машину, вцепившись в руль. Через восемь кварталов мы остановились – от обочины отъезжала машина.

– Давай туда! – сказала я Брайану, и мы запарковались.

В каждой секунде пульсировала жизнь, восторг, жажда новизны, смятение, либо все это вместе и даже больше. Может, я и завидовала людям, которые живут в этой круговерти постоянно, но у меня точно было перед ними одно преимущество: на меня навалилось счастье увидеть этот город впервые.

Мы вышли из машины, и даже асфальт под подошвами кроссовок был другой. Мы маленькой кучкой пошли по улице, постарались запомнить перекресток, чтобы потом найти машину. Какой-то парень стучал по ведру, как по ударному инструменту. Мы задрали головы, и они закружились – от высоты зданий захватывало дух. Я еще подумала: а как мы выглядим сверху? Я словно жила своей жизнью, но и смотрела на нее со стороны, как участник события и наблюдатель.

Два часа мы ходили по городу. Ничего более волшебного в моей жизни не случалось. В желудке порхали бабочки. Сначала мы влились в безумную реку под названием Таймс-сквер – откуда там столько народу? – поплыли в этом необыкновенном потоке. Часа в четыре утра мы оказались в почти пустынных кварталах возле Ист-ривер. В крошечном магазинчике я купила одноразовую камеру и попросила возвращавшихся с какой-то гулянки девушек щелкнуть нас на фоне небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг. Потом двинулись дальше.

– Как думаешь, – спросила Пэтти, – если тут жить, все это может когда-нибудь надоесть?

– Вполне возможно, – ответил Брайан. – Наверное, если жить тут очень долго.

Мы вернулись к машине, поздравив себя с тем, что она спокойно стоит на месте и нам удалось ее найти. Брайан забрался на капот, и я его сфотографировала на фоне городских огней. Мы уже собирались сесть в машину, и Пэтти сказала:

– Идите сюда.

И мы втроем обнялись на тротуаре. Пэтти сказала:

– Мы крутые. Таких еще поискать.

По дороге домой мы потрясенно молчали – неужели что-то такое существует в том самом мире, в котором живем мы? С первыми лучами солнца мы остановились, купили кофе и взяли стаканчики в машину – наша поездка казалась невероятным подвигом.

При виде знака «Локсбург, 24 мили» мы заулюлюкали. Через час мы были дома, что-то наплели родителям, кажется, сказали, что заснули у друзей, – тут же забрались в постели и продрыхли до самого вечера.

* * *

Нынче Пэтти работает за прилавком кулинарии в супермаркете. Мы видимся по крайней мере раз в месяц, иногда вспоминаем старые времена или обмениваемся местными сплетнями. Время от времени она устраивает у себя дома распродажу или кулинарные вечеринки, и я прихожу выпить белого вина, посмеяться с ее подружками, купить ненужную мне ерунду. А потом я смотрю на фотографию, которую она держит в рамочке на стене гостиной: три подростка на фоне небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг. Если мы с Пэтти одни и как следует подопьем, обязательно поднимаем бокал в сторону этой фотографии – где-то сейчас Брайан?

* * *

В конце того лета Брайан собирался поступить в Миллерсвилльский университет, где планировал изучать педагогику, чтобы пойти по стопам отца, школьного учителя. За неделю до отъезда он подъехал к нашему дому и постучал в дверь.

– Привет, Брайан. Что приехал?

– Привет. Хочешь прокатиться? – предложил он.

Наше совместное приключение было единственным разом, когда мы как-то сблизились, поэтому предложение меня удивило. Но я согласилась, и через десять минут мы уже колесили по холмам, в открытые окна врывался прохладный лесной воздух.

– Ты уже нашел, с кем будешь делить жилье в Миллерсвилле? – спросила я во время езды.

– Я не еду в Миллерсвилль.

– Почему?

– Я собираюсь… в общем… еду в Нью-Йорк. Помнишь ту нашу поездку?

– Еще спрашиваешь, Брайан. Поездка была на все времена. Что же ты, откажешься от учебы?

– Можно учиться в Нью-Йорке.

– Подал заявление?

– Нет. Но есть парень, который ищет соседа. Устроюсь на работу, буду вкалывать и учиться. Колледжей там хватает. Можно…

– А что говорят родители?

– Не имеет значения, это моя жизнь.

Я пыталась его отговорить. Разговор пошел по кругу. Он уже принял окончательное решение.

Высоко в холмах он остановил машину, там открывался хороший вид. Мы сели на капот, и он сказал:

– Не хочешь поехать со мной?

– Шутишь?

– Ну, не как парень с девушкой. Просто… вместе. Можем вместе снять жилье. Я буду спать на полу.

Боже правый, невинная глупая юность, когда считаешь, что возможно все и ты никогда не состаришься. Впрочем, это относится не только к Брайану. Минуту я обдумывала его предложение со всей серьезностью. Вспомнился Нью-Йорк, все во мне завибрировало – что, если и правда поехать с ним?

– Я… сейчас не могу. Мама… не очень хорошо себя чувствует. Ей без меня никак. Но… ты это серьезно? Решился ехать?

– Уже отправил письмо в Миллерсвилль, официально отказался. Значит, пути назад нет.

– Ну, ты… смелый, – сказала я. – Кажется, никого так раньше не называла.

– Обещай, что тоже будешь смелой. Сейчас уехать не можешь – обещай, что однажды все-таки из Локсбурга уедешь.

– Обещаю, – сказала я. Тогда я говорила на полном серьезе, а сейчас мне за это обещание стыдно. – Скоро уеду отсюда. Вот увидишь.

Мы в молчании поехали вниз. После паузы он сказал:

– Эти холмы – единственное, о чем я буду скучать.

Я взяла с него обещание писать, и он действительно написал, два раза. Оба письма были полны восклицательных знаков и диких рассказов о каких-то неведомых мне вещах, как шестой экспресс и «Виллидж войс», спектакль на четвертом этаже в театре без лифта, куда он пошел с подругой по работе, по совместительству актрисой. После его второго письма переписка прекратилась, даже не знаю почему: либо у него просто не было на письма времени, либо мне стало неловко писать про городские сплетни и сомнительные новости маленького городка. Я будто взглянула на себя в новом свете.

В конце второго письма Брайан написал: «Если хочешь приехать, предложение остается открытым», хотя мне показалось, что он написал это из вежливости. Он уже шел своей дорогой. Зачем я ему?

В Локсбург Брайан уже не вернулся – насколько мне известно. А летними вечерами, как сейчас, когда из леса веет густым и влажным ветерком, я смотрю на холмы и думаю о нем – надеюсь, что от жизни в большом городе он не устал.

* * *

Руль машины Билли вдруг резко завибрировал. И я очнулась от воспоминаний.

– Что такое? – спросила я, открыв глаза.

– Н-не знаю.

– Похоже, колесо спустило.

Впереди был «Оркис», придорожное пристанище для байкеров, и весь Локсбург знает: как минимум раз в месяц там происходит либо поножовщина, либо какая-то разборка. Трудно сказать, верны эти слухи или нет, но добропорядочные граждане сюда нос не совали, предпочитая не связываться с городским отребьем. На парковке у входа мест не было. Но ближе к дороге есть еще одна парковка, там свободно, к тому же вокруг никого. Можно на минуту остановиться и проверить, что с машиной.

– Заезжай сюда, – сказала я.

– Да ты что!

– Не проверим здесь – можем сломаться по дороге. Выбирай.

Билли заехал на засыпанную шлаком стоянку и занял одно из свободных мест. Мы оба вышли из машины, обошли ее сзади и увидели, что заднее левое колесо немного спущено. Билли снял бейсболку, вытер пот, положил бейсболку на багажник и встал на колени – посмотреть, что там с колесом.

– Может, г-гвоздь подхватили или еще что. Н-не видно.

– Что-то серьезное?

– Трудно сказать. Д-думаю, ехать можно. Миль десять протянем.

– Надо протянуть, – сказала я. – Поехали. Быстро.

Мы сели в машину, и в эту минуту с дороги 211 на парковку с грохотом заехали три мотоциклиста. Билли начал сдавать машину задом, потом вспомнил, что оставил на багажнике бейсболку, и остановился. Открыл дверцу, чтобы выйти, и прямо рядом с ним остановился мотоцикл. Дверью Билли зацепил его руль. Водитель потерял равновесие, и мотоцикл завалился набок. Еще чуть-чуть – и упал бы парню на ногу.

Билли вскрикнул. Я тоже – не ушибся ли парень? Тот был в ярости. И подскочил к открытому окну Билли.

– Какого хера, чувак?

– Ты подъехал… я… я н-не…

Билли заикался, бормотал извинения, но парень ничего не хотел слушать. Не переставая кричать, он поднял мотоцикл и стал его разглядывать.

– Видишь! Царапина! Этот мотоцикл никогда не сшибали! Никогда! Открой дверь, мудила!

– Извините, – вмешалась я. – Вы так быстро подъехали…

– Давайте вашу страховку, – сказал он.

Я открыла бардачок, порылась в бумагах. Страхового полиса не было.

– Где страховка, Билли?

– Не знаю. У меня в б-бумажнике есть другая карточка. Но он…

Я уже знала, где его бумажник: дома. Мы специально все личные вещи оставили дома, чтобы ничего не выронить, когда будем перекладывать тело Дорин.

– Послушайте, – сказала я парню. – Страховка у нас есть. Но она дома.

– Конечно. Так я и поверил.

Подошли два других байкера, все одеты одинаково: джинсовый прикид.

– Что случилось? – спросил один из них.

Первый парень объяснил:

– Этот придурок открыл дверцу, когда я заезжал парковаться.

Третий парень сказал:

– Вызывай полицию, чувак. Правда на твоей стороне. Виноват всегда тот, кто открывает дверь. Так в правилах написано.

– Не нужно, – сказала я. – Мы заплатим.

– Еще бы не заплатили.

– Вызывай полицию, – повторил третий.

– Нам надо ехать, – сказала я.

– Не отпускай их, Зиг. Если они отсюда уедут, доказательств нет. Их слово против твоего. И ты в заднице.

– Тут работы самое малое на пятьсот баксов, – прикинул Зиг. – Сколько у тебя с собой?

– Д-денег вообще нет, – сказал Билли.

– Плохо дело, – сказал Зиг. – Никуда не поедешь, пока не заплатишь за ремонт.

– Нам надо ехать, – повторила я с отчаянием в голосе. – Срочно.

Тогда Зиг, не успела я глазом моргнуть, сунулся в машину и выдернул ключ из замка зажигания.

– Никуда не поедете, – заключил он и сунул ключ в карман.