Лиз

От усталости я не могла уснуть. За один день я едва не угодила в тюрьму, еще глубже залезла в долги и стала сомневаться, что моя мечта сбудется. Я была на грани изнеможения. Я закрывала глаза, но продолжала бодрствовать, обдумывать случившееся и прислушиваться к каждому скрипу в моем старом арендованном доме: вдруг сюда вломился Кап или один из его дружков-байкеров, чтобы взыскать долг?

Где-то около четырех утра я задремала, проснулась в девять, и стало ясно, что шанс выспаться безвозвратно потерян. Я решила навестить отца. Возле дома нарвала букет цветов. Пусть в папиной комнате будут цветы, и если кто-то к нему зайдет, то увидит: папа не из тех, кого никто не навещает. Кто-то о нем заботится, хотя бы всего-навсего я.

Центр для престарелых в Хиллвью – не самое ужасное место, при прочих равных. Он довольно новый, в нем много медсестер, которых я вижу в городе. Его построили на участке примерно в двух милях от Локсбурга, и, хотя для более мобильных его обитателей есть трансфер до города, меня не оставляет ощущение: это место создано для того, чтобы старики не мозолили никому глаза. Я подошла к остановке шаттла и поехала в Хиллвью.

Отец сидел за столом в общей комнате. Перед ним лежала куча монет, вся мелочь, какую медсестры выгребали из своих кошельков и давали ему для изучения.

Отец улыбнулся неуверенной улыбкой, какой одаривает всех, кто приходит к нему в гости. Обычно мне хватает минуты, чтобы определить, хороший ли у него день. Иногда он бывает расстроен или неспокоен из-за тумана в мозгу, возникающего из-за болезни Паркинсона. Сегодня он выглядел бодрым, по глазам я поняла, что он меня узнал.

– Привет! – сказал он.

– Привет, папа! – сказала я и поцеловала его в щеку.

– А где твоя мама? – спросил он. – Погоди, – сказал он, не успела я ответить. Он понизил голос. – Рак. Рак груди.

– Точно. Из-за этого она и умерла.

– Помню. Весной было дело.

– В апреле. Двадцать лет назад.

– Мы любили ее.

– Господи, конечно, любили, – сказала я, и мы оба улыбнулись. Иногда наши разговоры о маме доводили нас до слез, но не в этот раз.

– Как ты, милая? – спросил он.

– Хорошо. А ты?

– Я в порядке. А ты проверялась на рак груди? Это ведь наследственное.

– Проверялась. Примерно полгода назад. В главной больнице Локсбурга проводили бесплатные обследования. Я видела там Кэлли. Медсестру. Она сказала мне: «Обязательно передай привет папе, Лиз!»

На всякий случай я ввернула свое имя. Иногда папа вдруг спрашивает, как меня зовут, это его смущает, а меня огорчает.

– Как Кэлли?

– Хорошо. Выходит замуж за парня, познакомилась с ним в Ли-Маунтин.

– Здорово.

– Папа, я тебе в комнату принесла цветы. Сначала зашла туда, мне сказали, что ты здесь.

– Ты можешь остаться?

– Конечно. На сколько захочешь.

– У тебя есть монеты, Лиз? – спросил он. – Мы бы посмотрели вместе.

* * *

Когда мне исполнилось восемнадцать и я раздумывала, стоит ли гнаться за мечтой, я не решилась оставить отца одного. Ему оставалось до пенсии несколько лет, он работал в отделе дорожного строительства, холодными зимами посыпал дороги солью, а в жаркие летние месяцы укладывал асфальт. Возрастные болячки уже начинали изматывать его. В день школьного выпускного я сказала ему, как волнуюсь по поводу своего будущего. Он выслушал мои страхи, потом вдруг проявил откровенность:

– Лиз, я никогда раньше не просил тебя заткнуться.

– Просил. Миллион раз.

– Ну, это было не серьезно.

– Очень даже серьезно.

– Так вот, заткнись и послушай меня: уезжай из Локсбурга. Займись своей музыкой. Твоя музыка – это… – На мгновение он остановился. Делиться своими чувствами ему было не свойственно, и я поняла, что он ищет способ выразить свою мысль. – Она прекрасна, Лиз. И ты прекрасна. Когда я слышу, как ты поешь, я… о боже… Прости. Не могу подобрать нужные слова.

– Это замечательные слова, – сказала я и обняла его.

Через две недели он помог мне переехать в Филадельфию. В годы моего отсутствия мы часто разговаривали по телефону. Я рассказывала ему о своих концертах, а он – о своей коллекции монет, о локсбургских сплетнях. Раз или два в год он удивлял меня визитом, который точно был ему не по карману. Иногда я посылала ему старую монету, купленную в ломбарде, из-за чего потом неделю приходилось пропускать обед.

Несколько лет назад он начал упоминать о подруге, с которой иногда ходил ужинать. Ее звали Имоджен.

Они познакомились в церкви.

* * *

– Если не считать религиозных гимнов, я от музыки не в восторге, – сказала Имоджен, когда мы впервые встретились. Я приехала домой на Рождество, и мы сидели за обеденным столом, пока папа был на кухне. – Но папа говорит, что твои песенюшки очень милые.

Это слово, «песенюшки», царапнуло мне ухо, как длинный ноготь – школьную доску. Мой отец никогда не сказал бы «песенюшки», да еще милые. Но у Имоджен было свойство бросаться шальными словами, в которых таилась насмешка, даже если звучали они вроде бы вежливо. Я пропустила эту реплику мимо ушей, как и дюжину других замечаний, какие она сделала за мои три дня в Локсбурге.

Оглядываясь назад, я думаю, что признаки болезни были у папы налицо, и злюсь на себя, что не обратила на них внимания. Однажды папа не мог войти в дом. Мы ему открыли, а потом выяснилось, что ключи лежат у него в кармане. Его неустойчивость и провалы в памяти я списывала на стресс или простую забывчивость и сказала себе: когда вернусь летом, обязательно отвезу его на обследование.

Через месяц после Рождества Имоджен и папа отправились в мэрию, чтобы в день ее рождения пожениться. Он сказал мне, что это была его идея, хотя без особой уверенности в голосе. Вскоре на мои звонки стала отвечать она и обычно говорила, что отец занят и взять трубку не может. Через полтора года он очутился в Хиллвью. Я узнала об этом, только когда позвонила домой и она сообщила мне о его недавнем диагнозе. Теперь она жила в нашем доме вместе с Чезом, ее сыном от первого брака, который переехал к ней.

Вскоре я вернулась в Локсбург и сняла старый дом, где по сей день живу. В первую неделю я заехала в дом своего детства, забрать свои старые вещи. Имоджен как раз выходила. Я поздоровалась и сказала, зачем пришла. Она покачала головой.

– Извини, но не сейчас, – сказала она. – В следующий раз, если захочешь зайти, прошу заранее позвонить.

– Я в этом доме выросла, – возразила я. – С какой стати я должна кому-то звонить?

– Ты не живешь здесь уже десять лет, милочка. Все изменилось. Теперь это мой дом, и тебе нельзя в него заходить без моего разрешения.

– В чем дело, мама? – спросил Чез, выходя и запирая за собой дверь. Пузатый, похож на Бэби Хьюи, высокомерия хоть отбавляй, это меня сразу зацепило, едва я услышала его поганый голос. Еще меня выводили из себя его рубашки: всегда на дюйм короче, чем надо, так что задирались и выставляли напоказ его волосатый живот.

– Все нормально, Чез, – сказала Имоджен. И они уехали на папиной машине.

Я позвонила знакомой-адвокату со времен моей работы в Филадельфии, и она сказала, что вариантов много, только один хуже другого.

– Побороться с ней, конечно, можно, – сказала адвокат. – Но тебе это дорого обойдется. И она будет тянуть время. Или продаст все, что есть в доме, а деньги спрячет. О какой сумме вообще идет речь? Сколько стоит такой дом в Блоксбурге?

– В Локсбурге, – поправила я. Да, адвокат оказывала мне услугу, давала бесплатную консультацию, но меня раздражало ее снисходительное отношение столичной штучки к жителям маленьких городков. Ведь у нас деньги совсем не те, что в большом городе. Здесь за тридцать баксов ты в холодную зиму получишь две недели тепла, иначе у тебя лопнут трубы. А в клубах Филадельфии я видела, как люди тратят столько за один напиток, да еще половину стакана недопивают.

Я сказала:

– Это прекрасный старый дом. Три этажа. Таких в Локсбурге немного. Но дело не в деньгах. Тут…

– Дело принципа, – докончила за меня она. – Ясно. В таком случае принципы обойдутся тебе в пару тысяч долларов, это адвокат и сбор документов. А суды в Пенсильвании обычно берут сторону пожилых дам с больными мужьями, так что ты сразу в проигрышном положении.

С тех пор я стараюсь Имоджен избегать. К отцу она ездит редко. А когда приезжает, отцу как-то не по себе, это мне сказала медсестра. Как-то сестра вошла в комнату и увидела, как Имоджен грубо схватила отца за руку, а потом его же обвинила: мол, он повел себя с ней агрессивно.

Я потихоньку накопала кое-какую информацию насчет Имоджен. Она из Спрингера, городок еще меньше Локсбурга, в получасе езды. Скоро я выяснила, зачем ей понадобилось ездить сюда в церковь: кто-то сказал мне, что в Спрингере пожилых холостяков нет, вот она и приехала в Локсбург поохотиться.

Возможно, отец неправильно оценил ситуацию из-за болезни. А может, ему просто было одиноко.

Человеку одиноко – разве он в этом виноват?

* * *

Я была настолько выбита из колеи, что даже не принесла папе монеток, и мы начали разглядывать уже лежавшие на столе. Через несколько минут мы целиком погрузились в это занятие, так глубоко, что я с легкостью выбросила из головы мысли о том, в какую переделку попала. А уж папа просто расцвел. Доктора говорят: если у больного вдруг наступает просветление, сильно радоваться не стоит, потому что долго это не продлится. Мы с папой разглядывали монетки, как в те времена, когда я была еще девчонкой, и бесконечно о чем-то говорили, такого не было давно.

– Папа, я никому об этом не говорила, но… я получила предложение выступить со своей программой в Нэшвилле.

– Когда?

– Через две недели.

– То есть через две недели и один день с тобой заключат контракт на запись альбома.

– Мечты, мечты, – сказала я. – Просто очень хотелось с кем-то поделиться. А то спрятаны за семью печатями.

– Когда поедешь?

Хороший вопрос.

– Точно… не знаю. Я сейчас немножко подвязана. Но ничего, выкручусь. Надо.

– Проблемы с деньгами?

– Ага.

– Что ж, – сказал он. – Настало время для Свободы.

– Х-мм?

Из кучки он выудил монетку в десять пенсов.

– «Сидящая Свобода».

– Извини, папа. Это десять центов с Рузвельтом. 1986 год.

– Наши десять центов с «Сидящей Свободой».

– Это же монетка медсестры. Надо ее вернуть.

– Ты… – сказал он. – Слово забыл.

– Какое слово?

– Глупенькая.

– В каком смысле, папа?

Может, его период просветления подходит к концу?

– Я спрашиваю, Лиз, ты нарочно прикидываешься глупенькой? Обычно ты насчет сообразительности любому фору дашь.

– Не понимаю.

– Наша десятицентовая монетка. Со «Свободой». Тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.

– А-а! Из твоей коллекции? Вот ты о чем!

– Я разве заикаюсь? Наша «Сидящая Свобода». Твоя «Сидящая Свобода».

– Она не моя. Твоя. Лучшая монета в твоей коллекции.

– Я купил ее в день, когда ты родилась. Прямо из больницы пошел к нумизмату.

– Помню, рассказывал.

– Я купил ее для тебя. Монеты обычно… Опять забыл слово. Когда цена на вещи поднимается? Со временем…

– Дорожают?

– Да. Монеты обычно дорожают, в два раза быстрее инфляции. А иногда еще быстрее. Вот я ее и купил, решил удивить тебя и подарить в день свадьбы.

– Пока свадьбы не предвидится.

– Ну и хорошо. Этот парень… как его зовут?

– Люк?

– Ага. Люк. Он… Забыл слово.

– Какое слово?

– Пустобрех.

– Точно. У меня с ним все.

– Отлично. Вот и пусти «Сидящую Свободу» на поездку.

– Мы же эту монетку очень любим.

– Ну, сейчас ты глупенькая в квадрате. Это всего лишь кусочек металла. Пусть поможет тебе с твоей мечтой.

– Но, папа…

– Лиз, раньше я никогда не просил тебя заткнуться…

– Просил.

– Хорошо. Значит, ты к этому привычная. Тогда заткнись и слушай: продай эту монетку. Я купил ее за девятьсот долларов. В последний раз проверял: она стоила четыре тысячи.

– Папа. Ты серьезно?

– Эта монетка уже не моя. Она твоя, Лиз. И всегда была твоей. Я собирался тебя удивить…

– Удивил!

– Отнеси ее… слово забыл. Нумизмату. Эду. Он даст тебе хорошую цену.

* * *

Примерно час я рассказывала и пересказывала папе историю телефонного звонка Белль Чепмен, ее приглашения, а потом возгорания моей машины. Про Люка и все с ним связанное умолчала: зачем отцу лишнее беспокойство? Вскоре я заметила у него признаки усталости. И отвела в его комнату.

Я открыла дверь. Там была Имоджен. Она рылась в ящике стола. Только что выудила оттуда папины наручные часы и передавала их Чезу.

– О-о! – воскликнула она, застигнутая врасплох, и попыталась изобразить беззаботность. – Привет, Рой. Привет, Лиз.

– Это папины часы, – сказала я.

– Я сказала Чезу, что он может их поносить. У него…

– Эти часы папе подарила мама.

Принесенные мной цветы торчали из мусорной корзины.

– Эти цветы я принесла папе.

– Извини, – сказала она безо всякого сожаления. – У меня сенная лихорадка. Ну, Рой? Как себя чувствуешь?

Отец смотрел куда-то в пространство, не сильно ей внимая. Еще пятнадцать минут назад он был живым и энергичным, но это прошло. Он прошел мимо Имоджен и сел на кровать.

– Я устал, – сказал он.

Имоджен укоризненно глянула на меня, будто в его усталости виновата я.

– Конечно, устал. Надо отдохнуть. Ложись. Мы уже собрались уходить, – сказала она, хотя они явно только что пришли.

Я подошла к Чезу, чтобы забрать у него часы. Он уже нацепил их на запястье, словно бросая мне вызов – забери! Я бы и забрала не задумываясь, но не при отце. Зачем рисковать, он может расстроиться. Но я окинула Чеза суровым взглядом. Краешком глаза увидела, как Имоджен поднимает папины ноги и заталкивает их на кровать.

– Аккуратнее! – рявкнула я на эту бездушную стерву.

Я накрыла папу одеялом. Потом, когда Имоджен и Чез, неуклюже попрощавшись, вышли из комнаты, я настигла их в коридоре.

– Часы верните, – велела я.

Они и бровью не повели, через боковую дверь направились к парковке.

– Не слышали меня? – воскликнула я, идя за ними по пятам.

– Душечка, я не хочу, чтобы эти часы оставались здесь, где их могут украсть. Чез хочет одолжить их для церковного собрания в Спрингере, мы туда собираемся. Тебя это не касается.

– Папа здесь давно, никто эти часы не крал. Они ему нужны.

– Тут часов полным-полно.

Я потянулась за часами. Чез поднял руку вверх.

– Хотите, чтобы я вызвала полицию? – спросила я.

– Вызывай на здоровье, – разрешила Имоджен. – Я его жена. Имею полное право защищать его собственность.

Она была права, по крайней мере с точки зрения закона. Тогда я сменила тактику.

– В доме есть вещи, которые принадлежат мне. Папа хочет, чтобы я их забрала. И я сейчас поеду за ними, – объявила я, хотя попасть туда без машины не так просто. Если топать, то не один час.

– А нас не будет. Мы же едем в Спрингер, на собрание.

Имоджен и Чез сели в машину. Имоджен опустила окно.

– На следующей неделе я выставляю дом на продажу.

– Вы не имеете права его продавать! Я…

– Я возвращаюсь в Спрингер. А твой отец вполне счастлив здесь.

– Послушайте. В доме есть мои вещи.

– Какие?

Может, она знала про монеты, может, не знала. Рисковать нельзя.

– Разные подарки.

– В следующем месяце я все выставлю на продажу. Если тебе что-то нужно, дай мне знать. Сделаю тебе скидку.

– Вы не понимаете. Это мои вещи.

– Это ты не понимаешь, – вмешался Чез, как всегда омерзительный. – Это ее дом. Все в нем принадлежит ей. Так что не жужжи.

И они уехали.

Я сделала полный круг по парковке с отвисшей от изумления челюстью. Я качала головой и бормотала: «Она не может так поступить!», хотя в глубине души понимала, что может и уже поступала. Я вернулась в папину комнату. Он спал.

Я села в кресло. По внутреннему радио объявили: автобус до города едет через десять минут. Я подошла к папе и поцеловала его в лоб. Открыла ящик стола: проверить, не взяли ли Имоджен и Чез что-то еще? Папин кошелек был на месте, кольцо с ключами – тоже. Я закрыла ящик и уже собралась выйти из комнаты.

Потом остановилась, замерла на месте.

И сказала себе:

– Нет, ты этого не сделаешь.

Покачала головой.

И сказала себе другим голосом.

– Очень даже сделаю.

Я еще постояла в задумчивости.

Потом вернулась к ящичку и вытащила оттуда кольцо с ключами. Их было два.

Один от входной двери дома.

Другой от сейфа, в котором отец держал свои монеты.

Я посмотрела на ключи.

По радио объявили, что автобус отходит через пять минут.

Я снова посмотрела на ключи.

И положила их в карман.