Дождь начался ещё до рассвета — мелкий, ледяной, бесконечный. Он стучал по подоконнику моей спальни, как назойливый метроном, отсчитывающий последние минуты перед неизбежным. Я сидела на краю кровати, сжимая в руках чёрное платье — шёлковое, скользкое, чужое. Его складки переливались в тусклом свете лампы, напоминая крылья мёртвой бабочки.

«Сегодня его похоронят.»

Мысль ударила с новой силой, заставив сжаться желудок. Я поднесла ладонь ко рту, боясь, что сейчас вырвет, но внутри была лишь пустота — как в пробитом барабане, где когда-то билось сердце.

Здание морга было серым, мокрым, безликим. Оно стояло в стороне от дороги, будто стыдилось того, что скрывало за своими стенами.

Гроб был закрыт.

— После таких катастроф… — начал Дима, но голос его прервался. Он не договорил. Не нужно было.

Я знала.

Я чувствовала.

Внутри этого деревянного ящика лежало не тело, а то, что от него осталось. Обугленные кости. Осколки. Прах.

Я прикоснулась к крышке ладонью. Дерево было холодным, мокрым от дождя, который просочился даже сюда, в этот стерильный зал смерти.

«Ты там один? Тебе страшно?»

Но ответа не было.

В церкви пахло ладаном и сыростью. Свечи горели тускло, их пламя колыхалось от сквозняков, будто души, не смогшие найти покой.

Гроб стоял посередине, залитый светом слабых желтых ламп. На крышке — фотография. Его фотография.

Тот самый снимок, где он улыбается, прищурившись от солнца, будто смеется над чем-то, что сказала я.

Священник читал молитвы, его голос глухо отражался от каменных стен:

— Господи, упокой душу раба Твоего…

Я сжала кулаки.

«Он не верил в тебя. Он верил в науку, в клетки, в ДНК. А теперь ты берешь его к себе? Или там ничего нет?»

Дождь стучал в витражные окна, будто пытался войти.

После мы поехали на кладбище. Земля была черной, размокшей, жирной. Она липла к подошвам, к рукам, к лопатам, будто не хотела отпускать его.

Когда гроб начали опускать, Александра Николаевна вдруг вскрикнула — не плач, не стон, а дикий, животный вопль, от которого сжалось сердце.

— Ваня!

Она рванулась вперед, к краю могилы, словно могла схватить его, вытащить обратно. Дима еле удержал ее. Она билась в его руках, как раненая птица, а дождь лил ей в лицо, смешиваясь со слезами.

Мне подали горсть земли.

Она была ледяной.

Я разжала пальцы. Комья ударились о крышку гроба с глухим стуком, словно последний разговор с глухонемым.

Последнее, что я могу ему дать.

За мной очередь двинулась дальше — тёти, дяди, коллеги. Каждый бросал свою порцию земли, и с каждым горстью гроб исчезал всё глубже.

* * *

В его квартире было душно. Запах горящих свечей, пирогов, духов — все смешалось в тяжелый, удушливый ком.

За столом сидели два десятка человек — все говорили вполголоса, словно боялись разбудить того, кто уже никогда не проснётся.

— Помните, как он в ботаническом саду за кактус ухватился? — всхлипывала тётя Галя.

— А на защите диплома! — кто-то фальшиво засмеялся. — Весь такой важный, а иллюстративный материал потерял!

Я сидела в углу, сжимая в руках стакан. Водка в нём была абсолютно прозрачной — как мои слёзы, которые так и не прошли.

На стене висели наши фотографии:

«Ваня кормит меня мороженым.

Ваня целует меня в макушку.

Ваня в аэропорту, за пару часов до...»

Его мать вдруг закричала:

— Уберите это! Уберите! — она рвала со стены снимки, царапая обои. — Он же ещё вернётся! Он не мог... не мог...

Дима попытался её удержать, но она билась в истерике, пока не упала без сил.

Когда все ушли, я осталась одна в нашей спальне.

Его подушка всё ещё хранила едва уловимый запах — смесь шампуня и того самого одеколона с нотками сандала. Я прижалась к ней лицом, вдыхая последние крупицы его присутствия.

На тумбочке лежали:

— билеты в кино на следующий месяц;

— незаконченная статья о редких видах орхидей;

— обручальное кольцо, которое он так и не успел надеть мне на палец.

За окном дождь сменился ледяной крупой. Она стучала по стеклу, словно кто-то пытался войти.

Я закрыла глаза.

И впервые за всё время — разрешила себе закричать.