В одном из предыдущих нумеров нашего издания мы сообщили несколько интересных подробностей о пребывании в Ташкенте старшего сына хана коканского, Хан-Заде, бека андиджанского. В настоящее время молодой бек, сын хана, уже возвратился в Кокан. Его сопровождали: войсковой старшина Б.М. Берг и переводчик г. генерал-губернатора И.И. Ибрагимов. Генерал-губернатор поручил Б.М. Бергу отвезти подарки хану и благодарить его за дозволение молодому любознательному принцу посетить Ташкент, чтобы ближе видеть и ознакомиться с русскими. Нет сомнения, что поездка Хан-Заде будет иметь плодотворные результаты. Русское влияние для Кокана – неотразимо, и, что всего важнее, оно вносится туда не штыками, не огнем и кровью, а мирным путем, путем обобщения интересов двух соседних стран: Кокана и России. В среднеазиятскую жизнь исподволь, незаметно для самих среднеазиятцев, проникают животворные, европейские элементы, и только немногие приверженцы старого порядка относятся недоброжелательно к этому новому для Средней Азии явлению. Большинство народа уже ясно видит свои выгоды от сближения с русскими и дружелюбно относится к ним. Во главе этих «передовых людей Кокана» находится сам хан и все его семейство, особливо старший сын хана, бек андиджанский Хан-Заде.

Хан-Заде выехал из Ташкента несколькими днями ранее посольства, назначенного для его сопровождения и которое соединилось с ним уже в Ходженте. Здесь же догнали Хан-Заде несколько лиц его свиты, отставшие в дороге по случаю сильного бурана. Особенно пришлось бедствовать дяде Хан-Заде и двум важным сановникам Кокана: мулла-Турды и Исса-аулие, которые ночевали в степи, в тарантасе. Казаки и ямщики отправлены были вперед, на станцию, за свежими лошадями, а сопровождавшая Хан-Заде и его свиту прислуга измучилась, всю ночь отыскивая дорогу, занесенную снежными сугробами.

Казачий конвой сопровождал Хан-Заде до самой границы, где уже выставлены были для встречи возвращавшихся шесть коканских сарбазов, вооруженных одними только длинными тонкими палками. Офицер, начальствовавший ими, держал в руках небольшой топорик. Он торопливо соскочил с лошади, взял руку Хан-Заде и отер ею свое лицо и глаза. Это было самое почтительное приветствие, предписываемое коканским этикетом. Хан-Заде ласково простился с конвоировавшими его казаками, подарил каждому по рублю «на чай», а офицеру, находившемуся при конвое, крепко пожал руку и сказал по-русски: «Очень благодарю». Так как в Средней Азии никакое изъявление чувств немыслимо без поднесения в подарок халата, то и конвойному офицеру Хан-Заде собственноручно накинул на плечи неизбежный халат.

За первой встречей на границе вскоре последовала и другая: верст 15 далее ожидали Хан-Заде человек сто сарбазов[372], вооруженных ружьями, а близ кишлака Шум-курган ожидал и сам мехтер[373] с большою свитою. Он подбежал к Хан-Заде, почтительно скрестив руки на груди, взял обе руки принца и также отер ими лицо и глаза с словами: «Желаю многие годы и полного счастия».

Жители всех попутных кишлаков толпами выходили навстречу принцу с хлебом-солью. Тут же стояли ребятишки с книгами в руках вместе с своими муллою-учителями.

Было бы утомительно перечислять все встречи, приветствия, достарханы, которые ожидали Хан-Заде на его пути к Кокану. В числе встречавших были, между прочим, брат Хан-Заде (от другой матери) и дети Султан Мурат-бека, двоюродные братья Хан-Заде.

Радость, с которою встречали Хан-Заде, объясняется, между прочим, и тем, что незадолго до того в Кокане распространились слухи, будто бы Хан-Заде отправлен из Ташкента в Россию. Причиною этих слухов, встревоживших коканское население и отчасти даже самого хана, была поездка Хан-Заде на конский завод в Каплан-беке (25 верст от Ташкента по чемкентской дороге). Туземцы жадно ловят слухи, и чем невероятнее слух, тем охотнее они верят ему. Неудивительно, что и слух об отправке Хан-Заде в Россию тотчас же дошел до Кокана, может быть, даже с различными прикрасами, и не на шутку встревожил всех, близких к хану и к его семейству.

Чем более приближался Хан-Заде к г. Кокану, тем шумнее и многолюднее были встречи. Народ бежал по улицам с криком: «Да будет благословен твой приезд!» Женщины в разноцветных халатах, с закрытыми лицами, стояли на крышах, что придавало всей встрече чрезвычайно оригинальный, живописный характер. Приветствия были еще разнообразнее; они кричали: «Ради Бога, будь здоров!.. Я жертва твоего отца!.. Я умру за тебя!.. Живи долго, будь здоров, не умирай!.. Будь покровителем мира!..» и т. п. Одна бедно одетая старуха кричала: «Я жертва той утробы, которая тебя родила!» В нескольких верстах от города Кокана дожидались Хан-Заде отряд в 150 человек и несколько музыкантов с трубами и барабанами: это было войско и музыканты пятилетнего брата Хан-Заде, Урманбека. Несколько верст далее дожидались принца бабушка и Урманбек с своими няньками. Здесь Хан-Заде пересел на превосходного вороного аргамака, присланного ему отцом в подарок. Лошадь эта, по общим отзывам, стоила 1 тысячу рублей и считалась известным скакуном в Бухаре и в Кокане.

Посольство, сопровождавшее Хан-Заде, и сам принц со своею свитою прибыли в Кокан 18 февраля. Путешествие от Ходжента до Кокана продолжалось ровно неделю. Хана не было в городе в то время, когда прибыли туда давно жданные, желанные гости; поэтому прием посольства мог быть только на следующий день, 19 февраля.

В 10 часов утра торжественный поезд направился к ханскому дворцу. Впереди ехали верховые сарбазы, – в руках у них были ружья с примкнутыми штыками. Далее следовали, также верхом, войсковой старшина Берг, г. Ибрагимов и коканский посланник в Ташкенте Мирза-Хаким-парманачи; за ними ехали казаки с подарками от генерал-губернатора.

Площадь перед дворцом была наполнена народом: случайно или с умыслом, но в это время коканским сарбазам производилось фронтовое ученье, гремела незатейливая музыка – трубы и барабаны, проходили войска в разнообразных костюмах, что придавало им большую пестроту, и производили самые разнообразные военные эволюции. Все сарбазы были пешие и вооружены частью фитильными, частью же пистонными ружьями со штыками. Когда посольство выехало на площадь, часть войск стояла развернутым фронтом, другая же маршировала глубокой колонной (по 4 человека в ряд). В числе войск некоторые были вооружены простыми палками с насаженными на них длинными ножами.

Дворец хана обнесен невысокой стеною, из-за которой вырисовываются цветные куполы и часть стены самого дворца. Ворота с высокою башнею и с двумя небольшими башенками по сторонам вели вовнутрь дворцового двора. У ворот стояли часовые с ружьями в руках. Налево от ворот, под навесом, близ самой стены стояли орудия числом до 40; тут же стояла русская телега и пожарная труба.

У ворот все спешились и прошли два небольшие дворика мимо нескольких часовых. Вероятно, как в первых, так и во вторых воротах было устроено нечто вроде гауптвахты, потому что тут же находилось небольшое помещение для сарбазов, а стены увешаны были ружьями и нагайками.

Самый дворец находится во втором дворе; это высокое, большое здание с восемью[374] русскими окнами, украшенными разноцветными стеклами. Налево – другой небольшой дом с 7 большими окнами.

Пришлось пройти еще ворота с часовыми и выйти на небольшой дворик; здесь посольство остановили, сказав, что хан находится в женской половине дворца. Ожидание выхода хана продолжалось недолго. Посольству предложили идти далее и ввели в небольшую пристройку с двумя русскими окнами. Здесь, в большой комнате, устланной русскими шерстяными материями, у окна сидел на разостланном медвежьем меху человек в парчевом халате и аккуратно свернутой чалме; это был хан. Направо от двери, у стены сидело еще несколько человек; вторым после хана сидел его брат, султан Мурат-бек, а третьим – Хан-Заде. Против двери, на стене висело большое зеркало. Посольство подошло к хану, который, подавая руку, спросил: «Здоров ли Белый царь? Здоров ли генерал-губернатор и весел ли он?» «Я очень благодарен генерал-губернатору, – продолжал хан, – за ласковый и радушный прием, сделанный моему сыну. Очень рад, что вы приехали, и принимаю вас, как бы самого генерал-губернатора».

Б.М. Берг от имени генерал-губернатора отвечал по-русски следующее: «Генерал-губернатор поручил мне передать вашему Высокостепенству свою душевную благодарность за то, что вы доставили ему случай познакомиться с вашим сыном Сеид-Мухамед-Насыр-Эддин-беком (Хан-Заде). Он поручил мне выразить вам, что он искренно полюбил вашего сына как за его скромность, ум и доброту, так и за то, что он любит вас как отца и предан вам как законному государю. Генерал-губернатор поручил мне поздравить ваше Высокостепенство с праздником обрезания младшего сына вашего и пожелать вам и всему семейству вашему здоровье и благополучие на радость народа».

Все время, пока говорил войсковой старшина Берг, хан внимательно смотрел на него, и хотя ничего не понимал, но слушал улыбаясь. Когда г. Ибрагимов стал переводить эти слова, хан беспрерывно перебивал его, повторяя: «Да!.. Вот что он говорил!» Мирза-Хаким просил у хана дозволения принести подарки, присланные генерал-губернатором; хан охотно согласился и прибавил: «Вещи на свете ничего не значут[375], а главное, надобно желать, чтобы он, друг мой, был здоров. Вещи всегда можно найти, а друзей найдешь нескоро».

Поговорив с войск. стар. Бергом еще несколько времени, хан поручил своим приближенным угостить посольство в гостиной. Это была большая комната, убранная совершенно по-европейски. Стены были украшены зеркалами; у стены, направо от дверей стоял небольшой круглый столик и 4 буковые кресла. В гостиной подан был чай и неизбежный достархан.

Откланявшись хану, поблагодарив его за подарок – меховые халаты – и за дозволение свободно разъезжать по всему городу, посольство возвратилось домой.

В тот же день, вечером хан пригласил посольство на базым (праздник). Вся площадь перед дворцом была полна народом; музыка неистово гремела, сливаясь с громким говором и криками толпы. В разных местах взвивались на воздух ракеты, иногда по две или по три за раз. Бачи пели и кружились, и глазевшая на них толпа награждала их за искусство громким «ревом одобрения». Хан любовался праздником, сидя у ворот, на террасе, перед двумя небольшими комнатами, где для него готовился чай. Здесь же, рядом с ханом, сели и члены посольства.

Сущность увеселения состояла преимущественно в пляске бачей, любимом туземцами, хотя и не всегда пристойном развлечении. Но в Кокане при плясках бачей есть небольшая, совершенно местная особенность: бачи пляшут в лодках, – конечно, картонных, – прикрепленных к поясу; чтобы ноги пляшущего мальчика не были видны, лодку покрывают материею, концы которой свешиваются до земли. Уверяют, что пляска бачей в лодках перенята коканцами у китайцев. Это, впрочем, чуть ли не единственный след китайского влияния в Кокане.

Бачи, по нескольку человек вместе, подходили к хану, пели ему что-то, причем один пел, а остальные вторили ему. Затем каждый мальчуган подходил еще ближе к повелителю, делал перед ним три раза быстрый круг и, почтительно поклонившись, удалялся в толпу ликующего народа. Вслед за одной толпой бачей подходила к хану другая. В промежутках между пляскою бачей выходили маскарабазы (шуты или ряженые) и потешали толпу кто чем мог и умел.

Одно из незатейливых представлений маскарабазов состояло в следующем: актер, одетый женщиною, начал вдруг охать и стонать, объясняя, что он чувствует приближение родов; другой, игравший роль мужа родильницы, в отчаянии бегал, бил себя в грудь, несколько раз принимался молиться, наконец сорвал с себя халат и бросил на землю, обещаясь принести этот халат в дар пророку и святым, если они прекратят страдания родильницы. Видя, что это средство бесполезно, он сорвал с себя и другой халат, говоря: «На, возьми и это, если тебе мало!» Наконец, он сбросил с себя и рубашку, крича в исступлении: «Возьми же и это, все возьми у меня!.. Больше мне нечего тебе дать!» В это время старуха (тоже переодетый мужчина) поднесла ему щенка, будто бы рожденного его женою. Обрадованный отец, схватив щенка, начал его целовать и убаюкивать. Вслед за первым, ему подали второго и третьего щенка. Нянча и убаюкивая их, муж родильницы бегал перед зрителями и, наконец, при каком-то неловком движении уронил щенят на землю. Тут только догадался он, что это вовсе не дети, схватил свежее баранье сердце и начал им бить жену, которая, конечно, отвечала ему также самыми энергическими пинками и затрещинами. Эта драка донельзя рассмешила всю публику и, как ни мало было комизма во всей представленной сцене, однако же и хан, и все собравшиеся зрители остались ею очень довольны. Коканский народный театр находится еще, как видно, в эмбриологическом состоянии. Впрочем, мы рассказали сущность представления маскарабазов, собственно, для того, чтобы показать, как бесцеремонно осмеиваются в мусульманском Кокане жертвы и мольбы, обращенные к пророку и мусульманским святым. Религиозный фанатизм здесь не в большом ходу.

Хан очень интересовался знать, нравятся ли посольству пляски бачей и комические выходки маскарабазов и есть ли у русских подобные развлечения. Мулла Турды-Алий рассказывал хану о балах в доме генерал-губернатора, о убранстве комнат, освещенных люстрами со множеством свечей, о танцах, в которых принимают участие и женщины – жены и дочери лиц, приглашенных на бал. Хан слушал внимательно, изредка повторяя: «Странно, очень странно!» Он сам много расспрашивал муллу Турды и г. Берга о многом, и вопросы хана доказывали его большую любознательность. Так, например, указывая на сартовский календарь, изданный в Ташкенте, он расспрашивал, как печатаются книги и в каждом ли русском городе есть типографии, в каких городах открыты отделения Государственного банка и частные банки и какую пользу приносят они народу, зачем носят папаху, удобно ли кепи и не сносит ли его ветром, носит ли генерал-губернатор кепи с султаном, для чего русские бреют бороду и бреет ли ее генерал-губернатор; расспрашивал также хан, много ли в России церквей, есть ли у русских святые, какого вероисповедания немцы и англичане, не из Англии ли привозятся те «жирные» лошади, на которых в цирке дают представления, есть ли в Ташкенте акробаты и нельзя ли прислать в Кокан хотя одного искусного акробата и т. п.

Когда увеселения кончились, хан ласково простился с посольством и ушел во внутренние комнаты своего дворца. Тогда только Хан-Заде, все время находившийся вместе с отцом, подошел к посольству и поздоровался, извиняясь, что он не мог исполнить это прежде. «У нас принято, что младшие не здороваются в присутствии старших», – пояснил он.

Члены посольства охотно воспользовались разрешением хана осматривать в городе все, что покажется замечательным; в числе осмотренных ими зданий была, между прочим, и новая, построенная ханом мечеть. Это огромное здание с большим двором, заросшим высокими тополями и карагачами. Внутренность мечети имеет не менее 20 сажень длины; ряды высоких колонн подпирают массивный потолок, украшенный разноцветными арабесками в восточном вкусе; двери будут стеклянные, что в Средней Азии при дороговизне стекла составит неслыханную роскошь.

Посольство совершенно случайно прибыло в Кокан в такое время, когда по случаю обрезания младшего сына хана, Урманбека, увеселения следовали одно за другим. Хан каждый день выезжал за стены города, в поле, любоваться пляскою бачей, байгой, искусством своих борцов и акробатов, выделывавших на канате незатейливые штуки. Празднества продолжались уже более месяца[376], и хан на время совершенно даже отстранился от государственных дел. Это беспрерывное празднество уже под конец становилось тягостным для лиц, приближенных к хану, и они по временам гласно высказывали свое неудовольствие.

4-го марта посольство, после прощальной аудиенции у хана, возвратилось обратно в Ташкент тою же дорогой, по которой ехало и прежде, т. е. на Махрам, Ходжент и Той-тюбе. Вообще говоря, впечатление, вынесенное посольством из своей поездки в Кокан, было весьма благоприятное. Если русское влияние сильно проявляется в Туркестанском крае и русские обычаи постепенно вытесняют туземные, то в этом еще нет ничего удивительного; тем более отрадно видеть, что русское влияние успело уже отразиться весьма сильно и в Кокане, стране, которая по ходу исторических событий была бы должна относиться к русским вполне враждебно. На самом же деле не только не существует такой вражды, но все лучшие, передовые люди Кокана явно отдают первенство русским, признавая вполне громадную разницу между умственным развитием европейца и тем узким кругом понятий, в котором безысходно вращается ум мусульманина-азиятца. Оттого-то молодой принц Хан-Заде так внимательно присматривался ко всему в Ташкенте и так усердно старался научиться говорить по-русски, щеголяя при каждом случае своим знанием русского языка.