(л. 1) В Дневнике этом писал[232] чрезвычайно много наделал ошибок, хотя и незначительных, но из-за которых читать его все-таки не так удобно. На главнейшие из них я указал карандашом на полях «?». Ответьте мне, Ив. Ив.[233], насчет продолжения Дневника. Прошу Вас предварительно ответа в Кокан, просмотрел корректуру «Киргиз».
Я все ждал Вас, но Вы надули.
27 января, в четверг, приехал в Ташкент старший сын коканского хана, бек Андиджана Сеид-Мухамед-Нассыр-Эддин-Бек[236].
Во время следования по нашим владениям делаемы были, по приказанию господина генерал-губернатора, встречи во всех тех городах и кишлаках, где находятся представители русской администрации. На границу Ходжента выехал для встречи ходжентский уездный начальник, подполковник Гуюс[237]. В самом Ходженте, куда прибыл бек, в воскресенье, 23 января, встретил его войсковой старшина Берг[238]. У дома уездного начальника, где была приготовлена квартира дорогому гостю, бек был встречен почетным караулом. Бек переночевал в Ходженте и на другой день в 8 часов утра выехал в путь. Первый ночлег его был в Джан-булаке, где он был встречен Кураминским уездным начальником, полковником Колзаковым[239] с почетными людьми своего уезда.
Следующий ночлег был в Пекенте, и здесь бек изъявил желание выждать день, пока съедутся его люди. Приемом полковника Колзакова бек, видимо, был доволен и наградил многих почетных людей халатами и лошадьми. В четверг он выехал из Пекента, чтобы ехать в Ташкент. На Куйлуке, отстоящем от Ташкента в 8 верст[ах], встретил бека с приветствием от генерал-губернатора действительный статский советник (л. 11 об.) Струве[240], которого послал генерал-губернатор с своим конвоем, состоящим из 100 человек, при своем адъютанте майоре <Адеркасе>[241]. Встреча эта[242], как он сам выразился, доставила беку чрезвычайно большое удовольствие. Выйдя из тарантаса, в котором бек ехал из Кокана до самого Куйлука вместе с Мирза-Хаким-датхой[243], и посидев несколько минут на приготовленном месте, любезный гость наш пил чай и принял угощение. Потом, после обычных приветствий, ему подали сани генерал-губернатора, запряженные в три лошади, и тронулись далее. На Сапаре встретил его начальник города Ташкента подполковник Мединский[244]. Сюда были высланы от генерал-губернатора для бека, Мулла-Мухамед-Исса[245] и Мулла-Турды-Алий[246] верховые лошади. Гость наш бек сел на лошадь и ехал до самой квартиры. Также ехали верхами и все сопровождающие его. Бек остановился в доме посланника своего отца[247] Мурзы-Хаким-датхи. Сеид Мухамед-Нассыр-Эддин – молодой человек лет 22, собой очень красивый, чрезвычайно умный и добрый человек. При нем главные лица: Мулла-Мухамед и Мулла-<Турды>[248]. Его сопровождал конвой и прислуга человек до 300. Главный начальник Края[249], желая скорее увидеть дорогого своего гостя, принял его на другой же день его приезда. На приеме присутствовали (л. 12) все генералы и офицеры, состоящие в распоряжении генерал-губернатора. Через час после представления бека генерал-губернатор, сопровождаемый военным губернатором, генерал-майором <…>[250], правителем своей канцелярии генерал-майором[251] и адъютантами, отправился в дом бека, чтобы навестить своего дорогого гостя и этим доказать перед всеми служащими и перед народом свое расположение к Высокостепенному и другу своему хану, свое удовольствие по случаю приезда к нам его сына. Нет сомнения, что установленная уже четыре года дружба России с Коканом утвердится еще более, на вечные времена <с пользой обоих государств>[252].
(л. 7) 28 января[253]
28 января сего года господин Туркестанский генерал-губернатор принимал у себя Сеид-Мухамет-Нассыр-Эддин-Бека. Собрались в тот день в залу генерал-губернатора как служащие в Ташкенте офицеры и чиновники, так равно и почетные туземцы города Ташкента.
Генерал-губернатор, войдя в залу, поздоровался со всеми и, подойдя к туземцам, сказал: «Вот уже четыре года, как существует дружба между Россиею и Коканом. Хан понял русских, что русские, кроме добра, ничего не желают, и в знак дружбы хан послал своего сына, которого я сейчас приму у себя».
Тогда действительный статский советник Струве и войсковой старшина Берг отправились за Хан-Заде[254]. Затем все присутствующие поместились по (л. 7 об.) обеим сторонам залы, оставив проход от дверей до противоположной стороны, где у портрета Государя Императора занял место генерал-губернатор.
Вскоре взошел в залу в сопровождении Струве, Берга, Мирза-Хакима-датхи и других своих приближенных Хан-Заде в меховом халате (из черной лисицы), в белой чалме и в русских сапогах. Медленными шагами он подошел к генерал-губернатору, который дружески взял его за руку, спросил о здоровье его и его отца и, не выпуская руки, говорил: «Прошло ровно четыре года с тех пор, как я заключил мирный трактат с коканским ханом. В течение этого времени Высокостепенный хан и отец Ваш доказал, что он верен своему ханскому слову и что он понимает пользу своего народа; он понял, что Августейший (л. 8) Государь, мой повелитель, желает добра своим соседям; приезд Ваш сюда доказывает, что Вы хороший сын своему отцу и верный слуга своему государю; да послужит он к укреплению и дружбы нашей!»
За сим Хан-Заде представил генерал-губернатору поименно лиц, сопровождавших его: Муллу-Мухамет-Иссу, Муллу-Турды-Алия и своего дядю; на остальных же указал рукою.
Потом генерал-губернатор пригласил Хан-Заде, Муллу-Мугамед-Иссу и Муллу-Турды-Алия в гостиную, где был приготовлен для них стол с разными лакомствами. Приглашены были также Военный губернатор Сыр-Дарьинской области, правитель канцелярии генерал-губернатора и его помощник, войсковой старшина Берг и дежурный при генерал-губернаторе адъютант. Подан был чай. Генерал-губернатор посадил Хан-Заде рядом с собою на диван, прочие же (л. 8 об.) сели вокруг стола на кресла.
Генерал-губернатор спросил Хан-Заде, как он совершил путь, не устал ли и не было ли холодно в дороге. Тот ответил: «Благодарю за внимание, я проехал очень хорошо».
«В Кокане, – продолжал генерал-губернатор, – вероятно, нет таких холодов, как здесь; здесь зима в этом году очень суровая».
«У нас нет таких холодов, – ответил Хан-Заде. – Холода пошли по сю сторону Ходжента».
«Я очень благодарен хану, – говорил генерал-губернатор, – что он доставил мне удовольствие видеть Вас у себя». «Здоров ли Атабек[255]?» – спросил генерал-губернатор.
«Совершенно здоров, – ответил Хан-Заде. – Вы его, верно, прежде видели, в то время, когда он находился в плену?»
«Я его по его хорошим делам давно знаю, но не видал; он очень умный старик и (л. 9) очень предан своему государю», – сказал генерал-губернатор.
«Да, – ответил Хан-Заде, – он очень умный человек и очень предан отцу-хану».
«Отец-хан прислал их как близких ему людей», – сказал Хан-Заде и указал на бывших при нем Муллу-Мухамед-Иссу и Муллу-Турды-Алия. Тогда старик Могамет-Исса добавил: «Хан послал нас пожелать здоровья Белому Царю[256] и Вам; дружба теперь существует между нами, но мы желаем, чтобы она еще более укрепилась».
На это генерал-губернатор ответил ему: «Кроме мира и спокойствия, мы ничего не желаем, на то – воля моего Государя».
Затем генерал-губернатор потребовал полковника Шауфуса[257] и сказал, обращаясь к Хан-Заде: «Вот этот полковник в 1867 г. ездил в Кокан. Вы его знаете?»
«Нет, я не видал его», – ответил Хан-Заде.
«А Вы знаете?» – спросил (л. 9 об.) генерал-губернатор у стариков. Те тоже ответили незнанием.
Затем вошли в гостиную действительный статский советник Струве и Мирза-Хаким, хлопотавшие в другой комнате раздачею наградных халатов свите Хан-Заде. Вслед за ними вошла и свита и, став поодаль, поклонилась, поблагодарила и удалилась. Струве и Мирза-Хаким сели. Тогда генерал-губернатор сказал: «Мирза-Хаким очень хорошо служит и очень предан государю».
«Да, действительно, – ответил Хан-Заде, – отец ему верит и любит его».
После этого почетные гости вышли в залу в сопровождении генерал-губернатора, который, прощаясь с ними, сказал: «Если вы хотите видеть наши войска, казармы, арсенал, школы и прочие, можете все видеть. Только скажите, и вам покажут».
(л. 10) «Напишите хану, – сказал генерал-губернатор, – что я говорил Вам. Напишите ему также от меня поклон и что я желаю ему здоровья и счастия».
Гости ушли.
Чрез час генерал-губернатор, сопровождаемый военным губернатором генерал-майором Головачевым, правителем своей канцелярии генерал-майором Гомзиным и адъютантами, отправился в дом бека, чтобы навестить своего гостя и этим доказать пред всеми служащими и пред народом свое расположение к Высокостепенному другу своему хану и свое удовольствие по случаю приезда к нам его сына.
После ухода состоящий при Хан-Заде Мулла-Мухамед-Исса обратился ко мне и говорит: «Мы все рады, что представились генерал-губернатору и что генерал-губернатор очень хороший человек».
(л. 10 об.) Затем Хан-Заде сказал: «Генерал-губернатор – старик, а с виду кажется совсем молодым». «Сколько ему лет?» – спросил он.
«54 года», – ответил я.
«Нет, этому я не верю. Ему, вероятно, лет семьдесят». Потом он отправился в спальню совершать свое моленье.
Старик, оставшийся тут, говорил, что он очень рад, что все дела окончились, и что он теперь совершенно покоен.
Затем был подан обед из пилава, и после обеда господин Струве уехал домой. Потом принесены были картины со стереоскопом. Хан-Заде рассматривал их очень любопытно и наконец сказал: «Картины эти ненатуральны, все они намазаны, набелены, а потому и кажутся белыми как вата».
Тут доложили ему о портном-еврее, которого он приказал позвать, а сам пошел в спальню, откуда вскоре вышел, (л. 17 об.) переодевшись в суконный однобортный кафтан, сшитый на русский манер.
«Ты знашь шить?» – говорил по-русски Хан-Заде, указывая на свой кафтан.
(л. 18) «Как зе не снать нам, мы снаем», – говорил еврей.
«Как называется по-русски мерка?» – спросил меня Хан-Заде. Я сказал. Тогда, обратясь к портному, он по-русски спросил его: «Мирка снимат?»
«Как зе, знаем мы мерка; мы быль Кокан, шиль мундир Вам».
«Как он будет шить без мерки?» – обратился ко мне Хан-Заде.
«Предложите ему снять мерку», – ответил я.
После снятия мерки Хан-Заде спросил еврея, умеет ли он пришивать галуны.
«Как зе не снать нам, мы портной». И Хан-Заде приказал своему человеку принести свой кафтан. Его кафтан вроде нашего кафтана, обшитый кругом галуном, а на плечах и на спине – по одной золотой треугольной бляшке.
«У меня есть, – сказал Хан-Заде, – отличный сюртук, сшитый этим (л. 18 об.) же евреем, и есть эполеты и все: жилеты, чамбары и прочее». И сейчас же велел своему человеку принести свои красные штаны. Я спросил его, где их ему шили. «Москау шит», – ответил мне по-русски Хан-Заде.
«Он сумеет ли сшить мне такой кафтан, какой носит Император и Наследник?» – спросил меня Хан-Заде. Еврей отвечал на это утвердительно: «Как зе, я зил Петербурх, я сил сам».
«Гусарский мундир носит иногда и Государь, и Наследник», – сказал еврей. «Скажите ему, – обратился ко мне Хан-Заде, – чтоб он сделал мне гусарский мундир, но только не делал бы узкие штаны». И спросил еврея: «Когда будет готово?» Тот отвечал: «Серез несколько дни будет готов». – «Харашо», – сказал по-русски Хан-Заде, и портной ушел.
Тогда мы с ним вновь стали рассматривать картины, и затем он сел за фортепиано (л. 19) и стал бить по клавишам обеими руками, производя бессвязные звуки.
Пришел к нему часовой мастер Вандлер, и когда Хан-Заде встал с места, то Вандлер подбежал к нему, взял обе его руки и, преклонившись, отер ими свое лицо.
Хан-Заде спросил меня: «Как по-русски называется “Который час?”» – и потом сказал Вандлеру: «Катуры чаш твой?»
«38 минут третьего», – ответил ломаным языком Вандлер.
«Чаш нехорошо ходит». И с этими словами он передал часовому мастеру свои золотые часы, спросив его: «Зафра будить готов?» – «Как же, будет, я принесу».
Затем Хан-Заде просил меня передать ему, что дом, который строился при нем в Андиджане, теперь совершенно готов, и его узнать нельзя. (л. 19 об.) Помнит ли он этот дом?
«Как же не помнить, я был там, видел круглое место, где готовился строить дом».
После этого Хан-Заде приказал надеть на Вандлера халат, ему тотчас же принесли его, надели сверх сюртука, и тогда Вандлер подбежал в халате к Хан-Заде и поцеловал в знак благодарности его руку. Хан-Заде говорит, что он, Вандлер, очень любит его, что заметно из его лица.
Потом Хан-Заде ушел в спальню и долго рассматривал со стариком вновь принесенные картины. Затем сказали, что он уснул, и старик также пожелал отдохнуть, и тогда я отправился домой.
К 6 часам господин Струве и я пришли к нему. Играла музыка. Хан-Заде ходил по комнате. (л. 20) Увидя нас, он встретил весьма любезно и вскоре усадил нас, по русскому обыкновению, за стол, где и был подан обед из русских блюд.
Хан-Заде, рассматривая между тем картины, был более всего заинтересован одною из них. Потом он подозвал своего человека и сказал ему, чтоб он сплясал русскую. Тот сконфузился и не решился исполнить его требование. Потом он вновь подозвал человека и сказал: «Какая есть песня, «Жги, жги, жги», которую ты, помнишь, пел предо мной в Кокане и плясал». Он хотел, чтоб музыканты сыграли это. Господин Струве, в свою очередь, приказал музыкантам играть все русские веселые песни, и они, хотя переиграли их много, но все-таки не могли сыграть ту, которую хотел Хан-Заде.
За обедом старик обратился к господину Струве (л. 20 об.) и говорит: «Русские и французы придумали все, но не придумали зубов, а у меня их нет; вот по этому случаю я не знаком с говядиной».
Когда же сказали ему на это, что есть зубы, и вставляют их очень хорошо, тогда он просил выписать их для него; но как ответили ему, что их должен вставить сам мастер, то он выразил сожаление, что он не в России.
Вскоре подали желе. Хан-Заде ограничился лишь вопросом, из чего оно сделано, а старик острил, говоря, что желе это точно живое – все трясется, и: «Неужели, – говорил он, – и меня так будет трясти?»
На обеде, кроме господина Струве и меня, из русских никого не было; обедало 12 человек: Мирза-Хаким и другие его приближенные.
Хан-Заде говорил старику: «Посмотрите одну картину после обеда и тогда Вы не захотите вспо(л. 21)минать Вашего плясуна-мальчика».
«Знаете ли, – продолжал Хан-Заде, – как однажды он угостил всех мальчиков? Он завернул в бумажку кусочек мыла и, передавая каждому из них, говорил: “Вот это русская конфетка”». Над этим все очень долго хохотали, и вообще было довольно весело.
По окончании обеда старик сел в вольтеровское кресло и, качаясь на нем, сказал, что он теперь точно как едет на верблюде.
Затем вскоре я и господин Струве отправились домой.
(л. 22) 29 января
Сегодня я застал Хан-Заде сидящим в комнате у Мирза-Хакима. Около него, на полу, были разложены подарочные вещи, которые рассортировали Мулла-Мухамед-Исса и Мулла-Турды-Алий. На подарках[258] были положены золотые коканские сабли.
Приходили к Хан-Заде сегодня с визитом некоторые чиновники, служащие при генерал-губернаторе. Он был со всеми очень любезен. Разговор был обыкновенный. Каждый расспрашивал его о дороге, в чем ехал он, нравится ли ему Ташкент, есть ли в Кокане русские дома, русские печи, какова там погода и прочее, и между прочим разговор коснулся сапогов: Хан-Заде сказал, что лаковые сапоги очень нравятся ему, что они очень красивы; тогда один из гостей за(л. 22 об.)метил, что они всем были бы хороши, если бы не были немного вредны для ног.
«Отчего вредны?» – живо спросил Хан-Заде. «Оттого, – ответил гость, – что нога чрез них находится постоянно в испарине, которой выйти наружу лак мешает; а из обыкновенной кожи сапоги в этом случае гораздо лучше, потому что испарина вся выходит наружу и нога бывает постоянно суха». Хан-Заде ничего не сказал на это, хотя, как можно было заметить, доказательства гостя для него были не совсем понятны. Потом Хан-Заде попросил одного из посетителей сыграть что-нибудь на рояли; тот стал играть, а Хан-Заде, взяв стул, сел возле и стал слушать[259].
В 3-м часу люди его вынесли подарки, предназначенные для генерал-губернатора, и по два в ряд направились к дому Его Вы(л. 23)сокопревосходительства, ведя назначенных генерал-губернатору лошадей верховых и неся разные вещи. За ними, в коляске генерал-губернатора, поехал вместе с своими стариками Хан-Заде в сопровождении казачьего конвоя.
Генерал-губернатор принял гостей в своем кабинете. Спросил Хан-Заде о здоровье и показывал ему свои цветы, которые цветут в его доме. Запах цветов ему очень понравился[260].
«Завтра, – сказал генерал-губернатор, – когда вы будете у моей жены[261], то увидите много живых цветов».
«Вы не стесняйтесь, – продолжал он, – будьте как дома: все, что хотите видеть, скажите, и вам покажут. Посмотрите наших саперов; я уже отдал приказание, чтобы показать вам, как делают разрывы и действует ток».
Подали чай. Хан-Заде сказал: (л. 23 об.) «Так как отец мой не мог приехать сам, то послал вместо себя меня»; старик же добавил: «И в книгах сказано, что сын всегда заменяет отца, поэтому и Хан-Заде теперь должен заменить отца своего». После этого Хан-Заде сказал, что отец его послал с ним подарки и просил Его Высокопревосходительство принять их.
Генерал-губернатор был очень любезен с гостями, принял подарки и благодарил[262]; затем Хан-Заде и старики отправились домой; люди же, принесшие подарки, остались тут и только через несколько времени пошли обратно домой в пожалованных им генерал-губернатором нарядных халатах.
По возвращении Хан-Заде домой был подан завтрак – любимое кушанье – пилав.
В 5 часов был обед, (л. 24) на который были приглашены Хан-Заде все, бывшие у него утром с визитом; всех было человек 12.
За обедом играла музыка любимую его песню «Жги, жги»; но Хан-Заде был несколько скучен и говорил очень мало. Мирза-Хаким не обедал по случаю болезни.
Хан-Заде, обратясь к Мирза-Хакиму, сказал: «Завтра Вы должны будете непременно выздороветь, потому что завтра я поеду с визитом к здешним большим людям». «Потом, – прибавил он шутя, – я разрешу Вам похворать».
После обеда все гости уехали по домам, остался лишь я и коканский купец Ибрагим-джан, ездивший по поручениям Хан-Заде несколько раз в Москву.
Обратясь ко мне, Хан-Заде сказал: «Удивляюсь я тому, что русские ужасно много любят говорить, (л. 24 об.) все хохочут, говорят и нужное, и ненужное, а у нас не так: у нас говорят только нужное».
Рассказывал он мне, как однажды он купил в Москве через сидевшего тут купца Ибрагима-джана четыре генеральских мундира. «И вообразите, – говорит, – все четыре мундира совершенно одинаковые!» «Это вот он мне удружил», – сказал Хан-Заде, указав на купца.
Ибрагим-джан оправдывался и говорил, что человек Хан-Заде так передал ему насчет мундиров.
«Да, – сказал мне Хан-Заде, – это удивительный мой человек: если я прикажу что-нибудь купить или сделать ему лично, то он исполнит как нельзя быть лучше мое приказание, если же поручение мое касается другого лица и человек мой только должен передать мое желание ему, то решительно всегда пе(л. 25)репутает все».
Приносили к нему в этот день из магазинов разные вещи, золотые часы, цепочки и между прочим принесли фисгармонию[263]; он взял ее и оставил у себя, сказав, что он намерен покупать здесь именно то, что составляет особенность какую-нибудь или редкость.
Хан-Заде очень нравится цепочка у Струве, так что он сделал себе на манер Струве из двух цепочек одну. Купец Ибрагим-джан обещал Хан-Заде привезти из Москвы такую цепочку, как у Струве. Весь вечер Хан-Заде забавлялся, играя на фисгармонии.
Потом он начал рассказывать мне про дворец его отца в Кокане. «Это, – говорил он, – великолепнейшее здание во всем Кокане; внутренняя отделка его так хороша, что я даже не могу и передать Вам, решитель(л. 2 об.)но каждая балка разрисована самым искуснейшим образом. Зала в его дворце гораздо больше генерал-губернаторской».
«Да и отец мой, если б Вы его видели, – продолжал Хан-Заде, – это редкий человек; несмотря на то, что ему уже более 40 лет, а до сих пор еще очень бодрый; бывало, зимою поедет на охоту, я с ним; вот увидит где-нибудь, как начинают драться верблюды (драка верблюдов есть особое удовольствие коканцев), сейчас же соскакивает с лошади и стоит чуть не по колено в снегу все время, пока они дерутся. Я должен был делать то же; хоть и озябнешь, и устанешь, и, наконец, надоест смотреть на эту картину, а сказать отцу никак нельзя – это ему было бы неприятно.
У нас в Кокане прежде нигде не было в домах печей, и я первый ее поставил у себя в доме. (л. 26) Когда пришел отец ко мне в дом и увидел у меня печь, то, покачав головою, сказал: “Как это тебе не стыдно, ведь ты не старик, чтоб греться у печки” – и впоследствии много подтрунивал надо мною, называя меня стариком. Потом же, вероятно, он понял всю пользу, которую приносят печи, и поставил их у себя во всех комнатах, даже отнял у меня и ту, которую я устроил для себя».
Поговорив еще недолго с Хан-Заде, я отправился домой. Было уже довольно поздно.
(л. 27) 30 января
30 января. Сегодня в 8 часов утра я застал Хан-Заде в кабинете сидящим на диване, и напротив его сидели тут же старики. Видимо, они были чем-то заняты, а потому, не желая их стеснять, я тотчас же отправился, сказав, что мне нужно сходить домой.
Во второй приезд мой я уже застал там господина Струве, сына генерал-губернатора[264] и войскового старшину Берга. Подан был на завтрак жидкий пилав.
«Мирза-Хаким простудился, – сказал Берг, – оттого что он постоянно в комнате ходит в шубе, которая производит испарину, и в том же выходит и на улицу. Для человека испарина необходима, только, вспотевши, не надо выходить на холод». – «Постоянно больны те, которые испарины не имеют», – ответил на это Хан-Заде.
В 1-м часу приходили к нему опять гости, чтоб познакомиться с ним. На любезности гостей Хан-Заде отвечает тем же. (л. 27 об.) Заметно, что Хан-Заде по приезде своем в Ташкент ни с кем из посещающих его не здоровался за руку, а теперь всем, кто к нему приходит, он подает руку и очень любезно просит садиться. Из числа бывших в этот день у него гостей был доктор, указывая на которого войсковой старшина Берг сказал Хан-Заде: «Что есть самое лучшее, то это не иметь с ними никакого дела». На это Хан-Заде ответил: «Да, действительно, но быть знакомым совсем не мешает, потому что, кто знает, что будет в будущем с нами; оно известно только одному Богу».
Некоторые из гостей остались у него завтракать. Один из них спросил Хан-Заде, нравятся ли ему сани; он сказал: «Да, мне они нравятся потому, что в них не трясет, как в тарантасе».
«У нас в России, – продолжал гость, – зимою ходит очень много обозов, и оказывается, что гораздо (л. 28) легче возить на санях». – «Как это так?» – спросил Хан-Заде. «Да, – отвечал гость, – если на арбу кладут 20 пудов клади, то на сани можно положить 40 пудов».
«Я все-таки не понимаю, – сказал Хан-Заде, – как же это может быть, например, нести человека, того, который, стоя на ногах, шевелит ими или же того, который лежит».
«Изволите видеть, – продолжал гость, – от санной езды дорога делается ровною, и притом же у саней есть подрязи, которые по ровному месту катятся скоро и легко».
После этого разговор перешел на то, что гость сказал Хан-Заде: «Вам, быть может, все русские кажутся одинаковыми, точно так же как мне казались прежде все мусульмане одинаковыми». – «Нет, – ответил Хан-Заде, – мне так не кажется; человек не настолько похож один на другого, чтоб нельзя было отличить»[265].
(л. 28 об.) В половине 2-го часа Хан-Заде отправился со стариками в коляске генерал-губернатора делать визиты господам военному губернатору и правителю канцелярии генерал-губернатора. У правителя канцелярии Хан-Заде увидел сына Его Превосходительства; тотчас же усадил его рядом с собою и говорил ему по-русски: «И здороф, и здороф». Вскоре господин Струве, который сопровождал их повсюду, показал ему знак, что пора ехать к генерал-губернатору, и тогда гости, простившись с любезным хозяином, отправились к генерал-губернатору.
По приезде туда Его Высокопревосходительство встретил гостей в зале и повел их в гостиную, где была супруга генерал-губернатора и несколько дам высшего круга здешнего общества. Ее Высокопревосходительство очень любезно встретила гостей и сказала между прочим Хан-Заде, указывая на бывших у нее дам: «Вот, это здешние дамы», и потом, усадив Хан-Заде на диван, расспраши(л. 29)вала о здоровье хана и его, как они поместились, весело ли проводят время и прочее. Говорила, что здешняя зима им, вероятно, не нравится; на это Хан-Заде сказал: «Я думаю, холод никому не нравится». Затем Ее Высокопревосходительство обратилась к одному из бывших с Хан-Заде стариков с вопросом: как они поместились, удобно ли им помещение и прочее; старик был очень благодарен за внимание Ее Высокопревосходительства и сказал ей, что он слыхал от лиц, бывших здесь, очень много про нее хорошего, ее все хвалили за ее ум и доброту; теперь же он сам убедился в том и сознает, что она выше всякой похвалы. Затем Ее Высокопревосходительство спросила другого старика, не устал ли он в дороге; на это Хан-Заде ответил, что им не от чего было устать, так как дорогою они ехали в тарантасе, где сидеть было очень по(л. 29 об.)койно; затем, если приедут куда-либо в город, опять все время сидят в комнате.
Подали шоколад. Хан-Заде изредка бросал взгляд на сидевших тут дам.
Потом супруга генерал-губернатора, обратясь к Хан-Заде, сказала ему, что она слыхала, что он говорит немного по-русски; Хан-Заде, несколько сконфузясь и потупя глаза, ответил Ее Высокопревосходительству по-русски: «Нимношка, нимношка».
«А вот я, – сказала супруга генерал-губернатора, – живу здесь уже четыре года, а по-сартовски совсем не знаю». – «Теперь, – сказал Хан-Заде, – между нами и русскими существует дружба; теперь мы часто будем приезжать сюда, и вы научитесь говорить по-нашему, а мы – по-русски». – «У нас в доме постоянно говорят на четырех языках, – сказала супруга генерал-губернатора, – так уже пятому трудно учиться, да, наконец, и лета мои (л. 30) не такие. Здесь как ни хорошо жить, а все-таки тянет в Россию». – «Если Вам здесь хорошо, – сказал Хан-Заде, – то зачем и уезжать отсюда?» На это Ее Высокопревосходительство ответила ему: «Я должна ехать более потому, что у меня и сын, и дочь уже довольно взрослые, им необходимо дать воспитание; пускать же одних я не решусь, а потому и необходимо мне ехать самой». – «Если Вам хорошо здесь, – сказал Хан-Заде, – то разве нельзя выписать сюда учителей оттуда?» – «Учителя у нас есть, – ответила супруга генерал-губернатора, – но все-таки этого мало, детей нужно отдать в гимназию». «Вы видели моего сына?» – спросила она Хан-Заде. «Да, – отвечал он, – я познакомился и подружился уже с ним; он очень умненький мальчик». – «А каков-то будет, когда вырастет, – сказал, присевши к ним, гене(л. 30 об.)рал-губернатор, – на то воля Бога»; при этом, обратясь к старику, он продолжал шутя: «Вот если помолится святой, то сын будет хороший человек».
Потом супруга генерал-губернатора сказала Хан-Заде: «Я слышала, что Вы очень любите музыку». – «Да, – ответил он, – я люблю музыку». Тогда Ее Высокопревосходительство просила его пожаловать к себе в четверг, говоря, что по четвергам постоянно у них собираются гости, которые играют, танцуют, поют. Хан-Заде поблагодарил Ее Высокопревосходительство.
Генерал-губернатор, проводив Хан-Заде до залы и прощаясь с ним, сказал: «У Вас свои обычаи, а у нас – свои».
По возвращении домой Хан-Заде обратился к старику: «Как Вы находите тетушку? Она, кажется, очень умна!» – «Да, – отвечал тот, – она очень умная и хо(л. 31)рошая женщина». – «И Вы ее хорошо расхвалили», – прибавил Хан-Заде.
Затем он обратился ко мне с вопросом: «А что эти женщины, которые там сидели, они все замужние или нет?» Я ответил ему, что почти все замужние, и мужья их состоят на службе и притом большие люди. «Незамужних тут было, – продолжал я, – не более как 4 или 5». – «Каких они лет, эти незамужние?», – спросил меня Хан-Заде. «Кажется, лет 20, а может, и более», – отвечал я. На это он расхохотался и сказал: «Ах, как это мило, ей 20 лет и нет мужа. Быть может, они имеют какое-нибудь развлечение?» – «Нет, – сказал я, – русские женщины никогда не тратят на пустяки времени; они постоянно бывают заняты или хозяйством, или же рукоделием и другой какой-либо работой. Даже есть между ними такие, (л. 31 об.) которые сочиняют книги. На это Хан-Заде как-то недоверчиво ответил: «Ну, рассказывайте!»
Тут вошел старик и принес книгу, и они отправились ее читать в залу. Читали «Историю царей – Шах-наме». Я уехал домой.
По приезде к нему, в 5 часов, я застал его одного сидящим за столом в ожидании обеда. Играла музыка. Господина Струве, который каждый день у него обедал, в этот раз не было.
«Отчего его сегодня нет?» – спросил меня Хан-Заде. «Не знаю, – сказал я, – быть может, он еще будет». Тогда, подождав несколько минут, он велел подавать на стол, говоря мне: «Может быть, он не будет!»
Обед состоял из русских кушаньев: щи, жаркое из мяса, мозги, дичь с капустой и крем. Попробовав щей и вынув немного капусты, спросил меня: «Что это такое?» Я сказал ему. Щи, (л. 32) как было заметно, ему не понравились. Мясо было немного недоварено, и когда он взял его небольшой кусок, я сказал: «Это очень здорово кушать». Тогда Хан-Заде посмотрел на меня недоверчиво и, усмехнувшись, сказал: «Если Вы находите, что это полезно, то ешьте просто сырую говядину».
Затем подали мозги. Он, попробовав их, сказал сидевшему возле его старику: «Это вареная в масле булка». На это я сказал ему, что это вовсе не булка; тогда он отрезал кусочек и, положив в мою тарелку, сказал: «Попробуйте!», и я снова уверял его, что это не булка, а мозги. Тогда он сказал: «Из чего только русские не готовят кушанья!» Дичь ему очень нравится, капусты же вовсе не ест и говорит, что «все то хорошо и вкусно только тогда, когда оно растет». Крем он очень любит и постоянно ест его охотно. За столом сидели: какой-то сарт (я его видел у (л. 32 об.) Хан-Заде в первый раз) и тот купец коканский, о котором было упомянуто ранее.
Купец этот налил себе из графина в стакан воды и выпил; тогда это новое лицо (сарт), обратясь к другим и указывая на купца, сказал потихоньку: «Мы его как уважали все, почитали, при молениях всегда ставили его впереди всех, вместо муллы, а он, посмотрите, как пьет русскую водку. Жалко, очень жалко, не знали. Ай да мулла!»
Тогда сметливый Хан-Заде, услыхав эти слова и поняв, в чем дело, приказал налить полный стакан воды и дать этому сарту. Тот встал и, сложив обе руки на грудь, начал умолять Хан-Заде избавить его от арака (водки). Хан-Заде все-таки настаивал, чтоб тот выпил, и, наконец, велел лить ему в рот. Тогда двое встали из-за стола, и один из них, взяв сарта за бороду, держал его, а другой поднес ему ко рту стакан. Сарт, (л. 33) видя, что уже нет никакой возможности избавиться, выпил весь стакан и тогда сказал: «А, это вода!» Хан-Заде, смеясь, говорил: «Да, теперь можешь рассказывать, что вода, когда все выпил». Все хохотали и подтрунивали над сартом, говоря, что как он отлично пьет водку – без остатка. Тот же старался уверять, что это была вода.
Когда Хан-Заде заметил, что я ел мясо с горчицей, то сказал: «Как это Вам охота есть такую горечь? Я раз попробовал ее, и у меня ударило в нос и из глаз потекли слезы». Я сказал, что нужно ее брать очень немного, она придает аппетит и притом весьма здорово. Тогда он сказал, смеясь: «Рассказывайте!»
Потом, отрезав кусок мяса и макнув им в моей тарелке в горчицу, подал собственноручно помянутому выше сарту[266] (новичку). (л. 33 об.) Сарт встал, наклонил голову и должен был взять прямо ртом; проглотив его, сказал: «Ах, какая крепкая штука, даже до слез довела». Хан-Заде говорит: «Да, ему теперь после водки все кажется крепким!»
Хан-Заде сказал мне, что ему теперь становится музыка гораздо приятнее, чем прежде, и спросил меня: «Что они теперь играют, “Жги, жги” или другую? Мне кажется, похоже на “Жги, жги”!»
Я сказал: «Нет, это они другую играют» – и спросил его, не желает ли он приказать сыграть его любимую «Жги, жги». Тогда он сказал мне: «Нет, не беспокойтесь, они сами дойдут до нее».
В разговоре с Хан-Заде я между прочим спросил его: «Отчего это Вы все ходите в шубе, закутавшись?». «Если б, – продолжал я, – Вы ходили открыто, то было бы красивее, и цепочки от Ваших часов прелесть (л. 34) как блестят!»
На это Хан-Заде сказал мне: «Изволите видеть, у нас это не принято. У нас большие люди, во-первых, скоро не ездят, во-вторых, открыто не ходят и, в-третьих, много не говорят».
После того Хан-Заде опять начал расхваливать дворец своего отца и говорил между прочим, что верх дворца ровный и площадь эта равняется четырем танапам[267]. Тут прервал наш разговор вошедший к Хан-Заде господин Струве и вскоре после него – Берг, который принес разные книги с картинками. Хан-Заде очень любопытно их рассматривал и потом отправился с Струве в карете в его баню. Я уехал домой, простившись с Хан-Заде, который на этот раз пожелал мне покойной ночи[268].
(л. 35) 31 января
Сегодня я был в нанятой для свиты Хан-Заде квартире. Застал их так: кто ходил по комнате, кто лежал, кто сидел, кто пил чай, и у них был русский врач Никитников[269]. Один из них заявил доктору, что он болен лихорадкою, тот прописал ему лекарство.
Потом мы с доктором отправились в другую комнату. Там среди комнаты был разведен огонь, около него сидел тюря со своей небольшой свитой. Когда доктор спросил его о его болезни, то он сказал, что плохо слышит, и тогда доктор ответил ему, что ему нужно долго лечиться, чтобы возобновить слух; и мы пошли в другой дом. Там был болен сын мехтера (очень важный человек из всей свиты)[270]. Он сидел у маленького низкого столика, завешенного одеялом, и грел ноги. Когда спросил его доктор, в ка(л. 35 об.)ком положении его болезнь, то он ответил, что ему сегодня лучше.
Потом доктор, увидя, что много убыло из склянки лекарства, спросил больного шутя, не пролил ли он этого лекарства; он отвечал: «Нет. Я, зная, что оно довольно дорогое, немного попробовал его сам и дал также попробовать и моим людям». «Пожалуйста, – просил он доктора, – если заболеет кто-либо из моих людей, то дайте и ему этого же лекарства, оно мне очень помогает от головной боли». Напрасно доктор старался уверять его, что у него вовсе не головная боль, а расстройство желудка, больной оставался при своем мнении и хотя и соглашался немного с доктором в том, что у него расстроен желудок, но все-таки относил и эту болезнь последствиям головной боли.
Когда же доктор советовал ему (л. 36) переместиться в более теплую комнату, нежели как та, в которой он сидел, то больной ему сказал: «Если бы я хотел и не было бы мне вредно, то я мог бы поместиться в одной квартире с Хан-Заде, но голова моя не может терпеть тепла, и потому я нахожу для себя лучше оставаться здесь, в этой холодной комнате».
Потом отправился я к Хан-Заде, который очень любезно поздоровался со мною и спросил, хорошо ли спали и хорошо ли встали. Я застал его сидящим на диване в зале (он почти никогда не садится на пол) – он стриг ногти.
Потом мы вышли в гостиную, там Хан-Заде спросил меня: «Зачем сегодня так много звонили?» Я сказал, что не знаю.
Потом Хан-Заде сказал бывшему у него тут сарту: «У русских также (л. 36 об.) бывают посты, как и у нас, но только они во время поста едят почти все, кроме лишь мяса и молока. Кажется, и кроме молока и говядины можно наестись[271] досыта! Это они воображают, что пост; нет, вот у нас пост – мы целый день ничего не едим».
Потом, обратясь ко мне, продолжал: «У нас был бы не такой еще пост, если б был не так милостив Пророк наш. Бог установлял такой закон, что нужно было бы молиться в день 60 раз, 3 месяца в году поститься и в 3 года раз ездить в Мекку. Пророк наш, видя, что для его правоверных такой закон тяжел и обременителен, сидел и взывал к Богу, называя его “милостивый Бог, единый Бог, великий Бог, могущий Бог”. Тогда Бог, услышав его молитву, сказал ему: “О чем ты просишь?” Пророк снова начал умолять Бога, чтобы Бог (л. 37) смягчил закон, данный им для мусульман. Бог, по его молитве, постановил: молиться в день 5 раз вместо 60, поститься 1 месяц вместо 3 и посещать Мекку 1 раз в жизни вместо 1 раза в каждые 3 года. Но и этот последний закон нам, мусульманам, кажется еще тяжелым».
Тут разговор наш был прерван тем, что вошел человек и сказал, что генерал-губернатор прислал Хан-Заде цветы. Когда внесли их в кабинет и поставили на стол, то принесший их сказал, что их нужно поставить на солнце и что на столе они могут стоять не более как 5 или 6 дней. В кабинете почти совсем не показывается солнца, и на это Хан-Заде сказал: «Ангелы не приходят в тот дом, где не бывает солнца и где есть портреты».
Потом приехал от генерал-губернатора адъютант (л. 37 об.) узнать о здоровье Хан-Заде.
Он был очень благодарен за внимание Его Высокопревосходительства, что он послал узнать о его здоровье и за цветы.
Вошли Берг и Струве. Берг спросил Хан-Заде, как он спал после бани и хорошо ли съездил. Хан-Заде отвечал: «Я, по Вашему совету, закутал ноги в теплый мешок и приехал отлично».
Вошел в комнату один из его стариков и, увидя цветы, понюхал их и просил записать их названия, так как, продолжал старик, они повезутся в Кокан для хана.
Когда Берг собирался идти домой, то Хан-Заде просил его остаться завтракать. На это Берг сказал, что он один раз в день ест, именно обедает, и никогда не завтракает.
Хан-Заде говорит: «Да, это самое лучшее – есть один раз в день и то одно блюдо».
«Есть люди, – сказал Берг, – которые едят несколько (л. 38) раз в день».
«Да, это бывает», – сказал Хан-Заде.
Был подан пилав. За завтраком Струве предложил Хан-Заде отправиться потом кататься в санях на тройке, говоря притом, что теперь надо пользоваться временем, пока есть еще снег. Хан-Заде изъявил на это согласие и сказал по-русски: «Харашо», но, переговорив в другой комнате с Мирза-Хакимом, вышел оттуда и сказал, что он боится ехать, потому что вчера был в бане[272]. После завтрака Берг и Струве ушли домой.
Потом Хан-Заде пригласил своего старика читать книгу, меня же просили слушать. На это я сказал, что ни по-персидски, ни по-арабски я не понимаю[273].
Тогда он взял другую книгу, (л. 38 об.) «Историю царей», написанную на смешанном языке (персидский и турецкий), и начал читать сам Хан-Заде, а мне сказал, что если я чего-нибудь не пойму, то чтобы спросил его.
В главе, которую он начал читать, рассказывалось, как царь Искандер пошел на город Чини. Дорогою он побеждал всех царей и забирал все города. Когда же подъехал он к границе Чини, то царь этого города выехал к нему навстречу и просил его не покорять; долго говорил он с Искандером и наконец Искандер поехал обратно.
В это время доложили Хан-Заде, что приехал человек от хана. Тогда Хан-Заде вышел в залу, сел на кресло и, качаясь на нем, велел позвать человека. Человек, подбежав к нему, взял его руки и отер ими свое лицо. Подал Хан-Заде письмо, а сам сел у дверей на полу.
Хан-Заде прочел пись(л. 39)мо и начал расспрашивать человека о Кокане, о здоровье своих братьев, о празднике, который делается по случаю обрезания его маленького брата, о том, все ли саркарде[274] съехались в Кокан. Человек отвечал утвердительно, прибавив, что после праздника саркарде дан будет Вам праздник, потом Вашим братьям и затем – в честь самого хана. Тогда сказал Хан-Заде: «Не знаю, удастся ли мне приехать на праздники. Пожалуй, отец осердится на меня, если я не приеду, или хотя и не осердится, но все-таки будет недоволен».
Указав на меня, Хан-Заде сказал человеку: «Это переводчик генерал-губернатора, он постоянно находится при нас. Генерал-губернатор к нам очень милостив, посылает каждый день спрашивать о моем здоровье, вообще старик очень милостивый».
(л. 39 об.) Хан-Заде спросил человека, слыхал ли он, что зимой цветут цветы. Человек отвечал: «Нет». Хан-Заде позвал его в другую комнату, велел ему наклониться и понюхать. «Даже эти цветы, – прибавил Хан-Заде, – Мулла-Турды хочет везти в стеклянных ящиках в Кокан, к хану!» Хан-Заде еще раз при этом выразил, что генерал-губернатор к нему очень милостив. Я к этому сказал, что генерал-губернатор сам приехал к Хан-Заде для того, чтоб доказать перед народом свое расположение к Высокостепенному хану, свою дружбу и уважение к нему.
Человек рассказывал, что в Кокане теперь очень весело: каждый день охота и всевозможные увеселения. Хан-Заде сказал: «Быть может, канатное[275] удовольствие я еще застану. Грешно было бы и не видеть его».
(л. 40) Потом Хан-Заде велел человеку отдохнуть, чтоб завтра он мог отправиться обратно.
В 5 часов был обед. Обедало двое гостей. Хан-Заде, кроме мороженого, ничего не ел, отозвавшись отсутствием аппетита.
К столу присел тот самый сарт, о котором упомянуто было раньше. Мирза-Хаким налил ему стакан воды и предложил выпить его. Сарт, указав на старика, сказал: «Если он будет пить, то и я последую его примеру». Тогда Хан-Заде велел ему пить. Сарт, попробовав, сказал: «А, это вода!» Тогда Хан-Заде прибавил: «Хорош! Пьет водку, а говорит: “Вода”».
В это время начал кричать азан (призыв к молитве). Тогда Хан-Заде встал и вышел в другую комнату, совершить моленье. Выйдя оттуда, он вновь (л. 40 об.) стал подтрунивать над сартом.
Гости спросили Мирза-Хаким-датху: «Кто этот сарт?» Мирза-Хаким отвечал, что это соседний уездный начальник коканский.
После обеда все вышли в кабинет. Там господин Струве предложил ему, если он позволит, то он покажет, как русские играют в карты, говоря притом, что так играют и в больших собраниях, и даже сам Государь после обеда играет.
Когда гости сели играть, тогда Хан-Заде спросил их: «Как называется эта игра?» Ему ответили: «Преферанс». Хан-Заде очень внимательно смотрел и после каждой игры спрашивал у играющих: «Кто выиграл?» Ему отвечали, что еще неизвестно или что такой-то остался без одной взятки, такой-то – без двух.
(л. 41) Когда же ему наскучило смотреть на игру, тогда он взял фисгармонию и начал на ней звучать; меня же попросил сесть возле его.
Оставив музыку, которая тоже ему надоела, стал рассказывать, показывая на карточный стол, что у него тоже есть вроде этого стола, но только гораздо лучше: он выписал его из Москвы; что у него есть диван, стулья, много ламп, люстры и что выписывает из Москвы громадного размера люстру (в 600 свеч).
Потом обратился к играющим и сказал по-русски: «Низдороф?» Поняв, однако, что он не так выразился, сказал мне: «Я вовсе не то хотел сказать». Спросив меня, он вновь обратился к играющим и сказал опять же по-русски: «Ифзял?», желая этим спросить, взял ли тот, что ему следовало. (л. 41 об.) Потом, видя, что его не понимают, он спросил играющих через меня, кто из них выиграл и кто проиграл. Ему ответили, что проигрывает Струве, а кто будет в выигрыше, еще неизвестно. Тогда он сказал, сострив: «Уж не я ли выигрываю, если они сами не знают, кто из них выигрывает?»
Когда я сказал ему, что по-сартовски нельзя произнесть слова «ивзял», так как в этом языке буквы «в» вовсе нет, тогда Хан-Заде взял мелок и написал на столе по-сартовски: «Аузал». Прочитав слово это, я сказал Хан-Заде, что это все-таки не «взял», а «аузал».
Тогда он поставил под буквою «а» значок, чрез который нужно было выговорить: «Иузал». На это я сказал ему, что все-таки не выходит «взял».
(л. 42) Тогда Хан-Заде прибрал[276] несколько слов, которые трудно написать и можно лишь только выговаривать.
Потом разговор наш перешел на то, что Хан-Заде спросил меня, дослушал ли я давеча историю об Искандере. Я сказал, что нет. Тогда Хан-Заде просил старика досказать мне ее потом[277]. Я спросил Хан-Заде: «Не тот ли это Искандер, который назван двурогим[278]?»[279] Хан-Заде сказал: «Да, это тот самый!»
«Это был знаменитый человек, – продолжал я. – Об нем есть и в древней истории Греции!»[280] Хан-Заде сказал: «Да, он завоевал очень много. Даже нет почти ни одной (л. 42 об.) страны, которая бы не была покорена им».
Потом он упомянул, что Афросиаб[281] был также великий царь.
«У нас есть, – сказал Хан-Заде, – тоже могила и одного знаменитого Искандера».
«Да, – продолжал я, – Искандеров, кажется, было очень много».
Тут Хан-Заде хотел заводить часы, но ключ оказался неподходящим; сказал мне: «Ключ этот принес мне часовой мастер, у которого находятся в поправке мои часы, и, как жаль, – он не годится!» При этом он выразил сомнение насчет своих часов, которые в поправке.
«Был у меня и портной, – сказал Хан-Заде, – но ничего не принес, а обещал принести заказанное ему платье сегодня вечером или завтра утром. Я пошлю сегодня вечером к нему своего человека».
Я спросил Хан-Заде, что приносил ли ему (л. 43) портной примерять платье. Он сказал: «Да, он приносил, только воротник сделал очень широк».
Потом Хан-Заде начал продолжать прежний разговор о царях. Я спросил его, вследствие чего назван город Андиджан, в котором, как он говорил раньше, есть могила Искандера. Хан-Заде мне ответил: «Тот самый Афросиаб, о котором я Вам говорил, имел дочь, которую он очень любил и которая была больная. Никто из докторов не могли ее вылечить и лишь дали ему совет отвезти его дочь куда-либо в такое место, где была бы долина и с одной стороны ее была бы река, а с другой – горы. Тогда Афросиаб, отыскав такое место, построил там для дочери помещение и перевез ее. И так как дочь его звали Адичахан, то и место это получило (л. 43 об.) название Адичахан, впоследствии переделанное в Андиджан».
Тут я сказал Хан-Заде, что <если> я встречал в мусульманских книгах город Андиган, то не дано ли кем-нибудь это название этому городу. Хан-Заде сказал, что он полагает, что как Андиджан, так и Андиган происходят от одного и того же слова – Андичахан.
Я спросил Хан-Заде, не знает ли он, отчего дано название известному у них в Кокане городу Маргинан. Он сказал, что это неизвестно ему. Тогда я сообщил ему следующую легенду об этом городе: «Был один странствующий по имени Ишан, который, путешествуя по свету, прибыл на то место, где теперь город Маргинан. В то время города еще не было, а существовала маленькая деревушка, где было всего (л. 44) только несколько домов. По случаю приезда этого Ишана-путешественника жители этой маленькой деревушки хотели угостить его хорошенько, но по своей бедности не могли исполнить этого и потому они, собравшись все и извиняясь перед ним, угостили его курицею и хлебом[282]. Гость этот после их угощения прочитал им молитву, говоря: «Дай Бог, чтоб вы здесь размножились, стада ваши увеличились и чтоб на этом месте был город, который был бы назван Мурхнан (мурх – курица и нан – хлеб)».
На это Хан-Заде сказал мне: «Вы, верно, читаете мусульманские книги? Где Вы учились нашему языку?»
В это время стоявшая на столе лампа начала (л. 44 об.) от сильного огня коптить. Хан-Заде поспешил уменьшить огонь, чтоб не лопнуло стекло.
При этом он рассказывал мне, что у него дома есть большая лампа, которая стоит на возвышенном месте и нисколько не коптит. У нас керосин очень хороший, чистый. В Кокане теперь есть керосинный завод.
Затем я, прощаясь с ним, пожелал ему покойной ночи, на что он сказал по-русски: «Баладарю».
(л. 45) 1 февраля
Сегодня Хан-Заде ездил в коляске генерал-губернатора в саперные казармы.
Там встретили его начальник штаба[283], начальник инженеров[284] и все саперные офицеры.
Сначала показано было ему помещение нижних чинов, шанцевые инструменты и объяснено употребление их.
Потом пригласили его в батальонную школу, где ему показали в ящике с песком ход осадных работ от 3-й параллели до венчания гласиса[285] прикрытого пути включительно, против насыпанного в том же ящике исходящего угла равелина. Работы исполнены во всех подробностях, с турами[286], монтелетами[287] и сапными инструментами.
Показана была ему модель крепости и неприятельские нападения.
Хан-Заде сказал: «Да, это очень хорошо, но могут ли по этим местам ходить орудия?» Ему ответили: «Могут». «Зимою мы не стреляем и не учимся. Летом эти модели мы делаем в поле из земли», – сказал начальник инженеров.
Хан-Заде все рассматривал с большим вниманием и сообщал бывшим с ним двум (л. 45 об.) старикам.
Сказали тут, что если крепость неприятеля недоступно высокая, тогда пробивают стены ее ядрами, а если этого нельзя, то делают взрывы.
В гальваническом классе был показан магнит, объяснено его свойство, произведены опыты над магнитом, намагнитизирована железная пластинка. Показано устройство гальванических батарей и тут же из класса через окошко произведен был взрыв водяного фугаса, заложенного в пруд на ротном дворе.
Затем были показаны взрывы фугасов в земле:
а) пять фугасов было взорвано одновременно чрез прикосновение концов проводников к батарее;
б) таким же способом был произведен взрыв 6 фугасов, последовательно один за другим;
в) посредством наступательного прибора был произведен взрыв каменометного фугаса;
г) наконец, было показано действие тока от гальванической батареи на человека чрез дотрагивание пальцами до концевых пластинок.
(л. 46) Когда был произведен взрыв воды в пруде, то Хан-Заде, очень довольный, улыбнулся и сказал по-русски: «Хорошо».
При взрыве фугасов в земле он сам участвовал в этих опытах. Все вышли на возвышение, где он сел в приготовленные для него кресла, и ему предложили взять концы проводников от батарей, говоря, что, если он сведет их, то последуют одновременно взрывы в трех местах. Хан-Заде долго не мог свести концов проводников, потому что смотрел на то место, где должен быть взрыв, и тут ему помогли. Взрыв произошел, и Хан-Заде остался очень доволен.
Тут Мирза-Хаким, подойдя к нему, сообщил, что, если русские находят препятствие взять какой-нибудь город, тогда они прибегают уже к этой мере и взрывают весь город на воздух; Хан-Заде от удовольствия покачал головою.
Потом, когда был приготовлен взрыв 6 фугасов последовательно один за другим, то Хан-Заде на этот раз уже действовал смелее.
Когда же вместо 6 взрывов последовало только два, тогда сказали Хан-Заде, (л. 46 об.) что, вероятно, сообщительная нитка порвалась. Исправив ее, вновь предложили ему сделать еще взрыв. Он очень охотно согласился, и взрыв был самый отличный.
Затем, когда был приготовлен взрыв каменометного фугаса, то ему сказали, что теперь произойдет взрыв камней, для которого ему не нужно будет действовать руками, а что нужно будет только встать ногою на известное место, и тогда будет взрыв.
При этом ему объяснили, что при военных действиях камни выбрасываются для того, что, когда подходишь к неприятельскому городу, который сильно защищен и неприятель близко не подпускает, тогда выбрасывают камни и из-за них стреляют в неприятеля.
Когда было все готово, Хан-Заде подошел к назначенному месту, которое было покрыто войлоком. Став одной ногой на войлок, другой он искал места, до которого нужно было дотронуться, а сам смотрел вдаль, где следовало произойти взрыву.
После взрыва Хан-Заде сказал по-русски: «Хорашо».
(л. 47) Потом ему предложили, не желает ли он попробовать силы магнита, и подвели его к ящику. Хан-Заде, подошедши и посмотрев на открытый ящик, сказал, что он не желает.
Тогда Мирза-Хаким сказал ему на своем диалекте, что это не вредно: «Попробуйте, таксыр»[288].
Тогда Хан-Заде неохотно подошел ближе к ящику и, по указанию, помочив пальцы, несколько секунд не решался приложить их куда следовало, но потом довел их и тотчас же отдернул назад. Второй раз помочив пальцы, он как бы решительнее дотронулся ими и живо отдернул их.
После этого он еще раз сделал опыт и предложил своим двум старикам. Один из стариков нерешительно подошел к ящику и смотрел как бы в недоумении вовнутрь его, и когда Хан-Заде повторил предложение, то старик приложил сухие пальцы.
Ему сказали, чтоб он помочил пальцы и дотронулся. Старик исполнил это и вздрогнул.
Потом Хан-Заде предложил друго(л. 47 об.)му старику (Аулие[289]). Этот подошел решительнее и, не замочив пальцы, приложил их; ему сказали, чтоб он помочил пальцы. Старик, помочив их, опять стал держать. Действия никакого не было.
Ему опять сказали, что, вероятно, он помочил пальцы слишком мало. Он показал пальцы совершенно мокрые.
Тогда Мирза-Хаким и другие лица из свиты его сказали ему, что, так как он святой, то на него ничего не действует. Все долго смеялись и удивлялись, как это на него не действует сила магнита, потому что, во-первых, она здесь слишком слаба, а натура его довольно крепкая.
Потом предложили ему другой аппарат, посильнее первого.
Мирза-Хаким обратился к старику и сказал: «Вы здесь сильнее всех оказываетесь, на Вас ничего не действует». В это время старик дотронулся до другого аппарата и вздрогнул.
После того Хан-Заде очень благодарил начальника инженеров и пожал ему руку.
(л. 48) Затем повезли его в стрелковый батальон. Проезжая мимо первых казарм, Хан-Заде сделал два раза под козырек солдатам, отдававшим ему и сопровождавшим его офицерам честь.
Ждал его у гимнастики военный губернатор и много других офицеров. Солдаты, которые должны были упражняться в гимнастике, были выстроены.
Когда Хан-Заде подъехал, заиграла музыка. Военный губернатор посадил его на приготовленное тут кресло и сказал, что сейчас будет генерал-губернатор.
Вскоре показался генерал-губернатор, в коляске, сопровождаемый его конвоем. Хан-Заде по предложению Мирза-Хакима тотчас же отправился навстречу генерал-губернатору, и Его Высокопревосходительство спросил его о здоровье, весело ли он проводит время и прочее.
По приезде генерал-губернатора по данному сигналу первая шеренга с криком «Ура!» бросилась на гимнастику: один быстро подымался по палке, другой – по лестнице, третий – по доске и прочее. (л. 48 об.) Добравшись до верху, они быстро спускались вниз и бегом возвращались на свое место. Тогда бежала следующая шеренга, делала разные упражнения, потом третья и т. д.
Генерал-губернатор сказал Хан-Заде, что упражнения эти очень полезны, так как чрез них развиваются силы у человека. А Мирза-Хаким, стоявши рядом с Хан-Заде, сказал ему, что, когда русские берут какой-нибудь город, тогда солдаты с такой быстротой бросаются на стены города.
Во время гимнастики один солдат, забравшись быстро на лестницу, повис головою вниз, зацепившись за лестницу ногами, и затем слез оттуда, по лестнице же, на руках.
Генерал-губернатор сказал Хан-Заде: «Чтобы так спускаться, нужно иметь большую силу в мускулах рук и груди».
Подозвав к себе этого солдата, генерал-губернатор спросил, какой он губернии, сколько ему лет, и сказал: «Молодец!»
Затем генерал-губернатор приказал этому солдату бить тревогу. (л. 49) Солдаты тотчас побежали.
Генерал-губернатор, обратясь к Хан-Заде, сказал: «По этой тревоге все войска должны собраться, не теряя времени, в назначенное место».
Потом он предложил Хан-Заде осмотреть помещение, где живут войска. Войдя в казармы, генерал-губернатор сказал, что, хотя войска живут и не красиво, но зато удобно. На это Хан-Заде сказал: «Это самое лучшее, что удобно».
«А вот эти, – говорил генерал-губернатор, – войска здесь не живут, а живут в лагере».
«Там тоже помещаются они в таких домах?» – спросил Хан-Заде.
На это генерал-губернатор сказал, что там они живут в таких домах, верх которых закрыт, а по бокам – столбы, так что и солнце не печет, и воздух есть.
Затем, посадив Хан-Заде с собою в коляску, генерал-губернатор отправился на место сбора войск.
По дороге туда они обогнали артиллерию, (л. 49 об.) и генерал-губернатор, обратив внимание Хан-Заде на колеса под орудиями, сказал: «Вот эти колеса присланы вновь. Здешнее дерево совсем не годится для колес: как бы оно ни было сухо, все-таки расходится».
Тогда Хан-Заде сказал, что, если взять 10-летнее дерево, то, он полагает, оно расходиться не будет.
«Нет, – сказал генерал-губернатор, – они все-таки расходятся».
Не доезжая до сборного пункта войск, генерал-губернатор, Хан-Заде и все сели верхом и поехали пред войсками. Играла музыка.
Когда проходила артиллерия, генерал-губернатор сказал Хан-Заде: «Колеса эти сделаны так, что если дерево растягивается, то посредством винта, который тут есть, можно опять стянуть». – «Это очень хорошо», – сказал Хан-Заде.
Когда войска проходили церемониальным маршем, тогда Хан-Заде бегло ловил глазами офицеров, бывших в строю и которые шли с левого фланга.
Некоторые войска проходили беглым шагом, – это очень понравилось Хан-Заде.
По окончании церемонии Хан-Заде обратился к генерал-губернатору с следую(л. 50)щими словами: «Вы для нас беспокоились сами в такой холод (было тепло) и беспокоили войска, за что мы душевно Вас благодарим».
После этого генерал-губернатор предложил Хан-Заде посмотреть послезавтра ученье конной артиллерии. Хан-Заде поблагодарил его и изъявил полную охоту.
Затем генерал-губернатор, Хан-Заде и все сопровождавшие их отправились по домам.
В 51/2 часов Хан-Заде в сопровождении своих двух стариков и Мирза-Хакима отправился на обед к генерал-губернатору, куда он был приглашен накануне.
На нем был одет бешмет (род халата), при золотой сабле и золотом же широком кушаке, разукрашенном драгоценными каменьями, на голове была пестрая чалма.
Генерал-губернатор встретил гостей в зале, где были и прочие приглашенные на обед. Генерал-губернатор пригласил его в гостиную, где познакомил Хан-Заде с начальником артиллерии гене(л. 50 об.)ралом Жариновым[290], военно-медицинским инспектором тайным советником Сергеевым[291], интендантом действительным статским советником Польманом[292] и, указывая на последнего, сказал шутя: «Он нас кормит, и если бы его не было, то мы умерли бы с голоду». «Итак, он кормит, а вот хаким[293], – сказал он, указывая на Сергеева, – лечит нас».
Потом генерал-губернатор познакомил его с начальником инженеров, сказав, что вот он, строитель домов. Тогда Мирза-Хаким сказал, говоря про господина Шлейфера: «Значит, он то же, что Мулла-Турды».
На это генерал-губернатор сказал: «Разве Мулла-Турды строитель?» Мирза-Хаким ответил: «Да, Мулла-Турды строит все дома у хана. В настоящее время он строит хану 2-этажный дом. Он поехал сюда, оставив его еще недоконченным».
Тогда генерал-губернатор сказал, что он прикажет показать ему план генерал-губернаторского дома, для того чтобы он рассмотрел и познакомился.
Также познакомил генерал-губернатор Хан-Заде с бывшим тут же помощником правителя канцелярии (л. 51) генерал-губернатора и сказал, что завтра он примет его на заводе. «Прошу Вас, – говорил генерал-губернатор Хан-Заде, – обратить внимание, когда будете на заводе, на ту лошадь, которую я подарил заводу».
Затем все пошли обедать. Обедали в азиатской комнате, посреди которой горел большой азиатский фонарь. Всех обедавших было человек 22–25.
Генерал-губернатор посадил Хан-Заде возле себя, а старики и Мирза-Хаким сели напротив их.
Во время обеда генерал-губернатор между прочим спросил Хан-Заде: «Какие войска Вам больше всего понравились?» Он ответил, что ему понравились вообще все войска.
Тогда генерал-губернатор сказал Хан-Заде, что одни были лучше, а другие хуже: «Например, стрелки, которые пробегали мимо нас, – они были лучше других». Также перечел он другие части войск, более отличившиеся.
Потом, вследствие того что один из стариков ничего почти не ел мясного, генерал-губернатор спросил его, (л. 51 об.) отчего он так мало ест. Старик отвечал, что он не имеет зубов. Генерал-губернатор спросил, сколько ему лет. «С лишком 50», – отвечал старик.
«Мне 54 года, – сказал генерал-губернатор, прибавив шутя, – следовательно, мы с Вами еще люди молодые!» – и при этом сказал старику, что ему нужно было бы вставить зубы. На это старик отвечал, что он слыхал, что вставляют зубы только в Петербурге и Москве, а что здесь этих мастеров нет. Хан-Заде сказал, что старик этот лишился зубов еще в молодости.
«У нас был один офицер, – сказал генерал-губернатор, – который во время похода в 1868 году потерял вставленные у него зубы и долго их искал». На это Хан-Заде, шутя, заметил: «Что же их было и жалеть? Не свои же это были у него зубы». – «Не свои-то не свои, – сказал генерал-губернатор, – да все-таки нужно же было ему чем-нибудь есть!»[294]
(л. 52) К этому генерал-губернатор добавил: «У нас в России есть мастера, которые и глаза вставляют. Здесь был офицер, – продолжал он, – у которого один глаз был вставленный. Хотя вставленным глазом нельзя ничего видеть, но зато его нельзя и отличить от настоящего», – сказал генерал-губернатор.
Хан-Заде спрашивал меня во время обеда, скоро ли обед кончится или сколько еще блюд осталось. Я ему отвечал, что скоро или осталось еще немного. После обеда генерал-губернатор пригласил гостей в гостиную, где был подан кофе.
Генерал-губернатор между прочим спросил Хан-Заде, пишет ли он хану письма. Хан-Заде ответил, что он пишет письма каждый день.
«Когда будете писать, – сказал генерал-губернатор, – то напишите (л. 52 об.) хану от меня, что я желаю ему здоровья и счастья, а когда получите от него письма, то, пожалуйста, сообщите мне».
Военный губернатор, сидевший рядом с Хан-Заде, сказал ему: «Завтра я заеду за Вами, и мы вместе на санях отправимтесь[295] на завод». На это Хан-Заде сказал по-русски: «Хорошо», прибавив, что действительно нужно пользоваться временем, пока не стаял снег.
Военный губернатор сказал, что в степи еще есть много снегу и ехать будет хорошо.
Затем генерал-губернатор передал Хан-Заде только что отпечатанный № издаваемой в Ташкенте Сартовской газеты, в котором был описан приезд их, говоря: «Вот это свежий номер, прочитаете дома», и вместе с тем дал и каждому из стариков по одному экземпляру этого нумера газеты. Хан-Заде и старики благодарили его. Затем генерал-губернатор не задерживал долее гостей, и они все (л. 53) разъехались по домам.
По приезде домой Хан-Заде, старики и Мирза-Хаким уселись вокруг стола, развернули свои газеты и стали все вместе читать вслух с большим любопытством статью о их приезде.
В статье этой, как оказалось, вкралась одна небольшая ошибка, а именно: о летах Хан-Заде.
Когда он дочитал до того места, где было сказано, что ему 22 года, он сказал по-русски: «Непрауда» – и заметил при этом, что ему 20 лет.
Когда он дошел до того места, где было сказано, что «он красивый, умный и добрый человек», то он, самодовольно улыбаясь, опять повторил: «Непрауда», сказав при этом, что «этот № нужно непременно отослать хану».
Затем он перешел на помещенную в этом же № статью «о разрешении произвести изыскание на проведение железной дороги в Ташкент», где были описаны также и самые вагоны и рельсы, и удивился, как это можно при такой быстрой (л. 53 об.) езде спать в вагонах! «Я не понимаю, – сказал он, – да кроме того, еще есть печки, как в домах!» И потом предложил прочесть эту статью и старикам, говоря, что «она очень интересна».
Затем, пожелав ему покойной ночи, я отправился домой[296].
(л. 73) 2 февраля[297]
Сегодня в 9 часов подан был пилав и бульон.
Хан-Заде сказал, что нужно поплотнее закусить, потому что придется скоро ехать на завод.
«Да нельзя ли, – говорил он, – совсем не ехать туда? Что же там особенного? И почему он назван заводом? Разве лошадей руками делают? Мне кажется, заводом называется то, где что-нибудь делают руками».
На это Мирза-Хаким сказал, что ехать туда необходимо, дорога отличная, проедется на санях, увидит там лошадей.
«Сколько верст до завода?» – спросил Хан-Заде.
«Тридцать пять», – отвечал Мирза-Хаким.
«Сколько же это будет по-нашему?» – спросил Хан-Заде.
Мирза-Хаким ответил: «Около 41/2 ташей»[298].
Потом оба старика, обратясь к Мирза-Хакиму, тоже говорили, что нельзя ли устроить так, чтоб не ехать!
Мирза-Хаким говорит: «Нет, ехать необходимо» – и, обратясь к Хан-Заде, добавил: «Вы увидите там ту лошадь, про которую Вам говорил генерал-губернатор».
(л. 73 об.) Хан-Заде на это сказал: «Я не знаю, что ему сказать о его лошади, а просто я похвалю ему всех вообще лошадей – вот и все».
Подойдя ко мне, Хан-Заде спросил, видел ли я, как вчера дрались на небе камни.
Я ответил, что я не понимаю, о чем он говорит.
Хан-Заде расхохотался и объяснил мне, что один из его людей, бывший вчера при взрывах, рассказывал другим, которые там не были, что было произведено несколько взрывов и при последнем из них камни взлетели очень высоко к небу и подняли там страшную драку. Все слушавшие его пришли в страх и недоумение, как это могло случиться. Рассказчик же уверял их, а другие, тоже бывшие с ним, подтверждали в справедливости.
В 10 часов приехал военный губернатор, и тогда отправились на его санях, заложенных тройкою, на завод. За ними следовало еще 7 троек – ехали некоторые офицеры, его свита и сопровождал казачий конвой и конвой коканский.
(л. 74) Военный губернатор спросил Хан-Заде: «Что все эти люди, Вашего отца или Ваши?» Хан-Заде ответил, что из людей его отца – только двое стариков, все же остальные принадлежат ему и служат при нем.
Проезжая мимо загородной избушки, Хан-Заде спросил: «Что это за дом?» Военный губернатор ответил, что домик этот служит местом для встречи и проводов знакомых.
Потом между прочим Военный губернатор рассказывал Хан-Заде, что ему очень хотелось иметь хороших упряжных лошадей – из здешних; что он много хлопотал о том, перекупил их 18 штук, а выбрал только 12.
«Да, это действительно трудно, – сказал Хан-Заде, – у меня есть в Кокане тарантас, коляска и карета. И когда мне обучали лошадей, то сломали тарантас».
(л. 74 об.) Военный губернатор спросил Хан-Заде, что, кучер его из тамошних жителей или из татар. Хан-Заде сказал, что это бывший кучер генерал-губернатора из татар.
Военный губернатор потом спросил его, есть ли у него здесь смирная лошадь, которая бы не боялась стрельбы. Хан-Заде сказал: «Да, у меня есть очень смирная лошадь. Когда я езжу на ней на охоту и когда ястребиная и соколиная охота мне надоест, то я стреляю, поставив ножки ружья на голову лошади. Раз я таким образом убил гуся, и лошадь даже не пошевельнулась».
«А я, – сказал военный губернатор, – уже несколько лет тому назад бросил охоту». «Когда я служил на Кавказе, – продолжал генерал, – раз я пошел на медведя. Медведица, как мне сказали, (л. 75) была в берлоге. Место было гористое. Солдата, состоящего при мне, я послал удостовериться, действительно ли медведица в берлоге, сделав с ним уговор, что если он заметит там ее присутствие, то чтоб он немедленно бросил вверх свою шапку. Когда он спустился под гору и увидел, что медведица только что возвращалась к берлоге, бросил вверх шапку. В этот момент медведица кинулась на него, и я в ту же секунду выстрелил. Медведица полетела вниз, под гору, а за нею и солдат мой. Я испугался, думая, что солдат убит, но потом оказалось, что он поскользнулся и упал, медведица же наповал была убита».
Ехали немного косогором. Тогда военный губернатор сказал Хан-Заде, чтоб он не боялся выпасть из саней, так как, добавил военный губернатор, «я вешу 1 батман (10 пудов)». (л. 75 об.) Хан-Заде на это улыбнулся и сказал, что он не боится.
Под конец дороги Хан-Заде стал часто спрашивать, виден ли завод, много ли до него еще осталось и сколько времени едем. Дорога, видимо, ему наскучила, у него озябли ноги, и он, сложив их, сел по-своему.
Военный губернатор спросил его: «Не холодно ли Вам?» Хан-Заде ответил по-русски: «Жарке».
На это Военный губернатор сказал ему, что нельзя говорить: «Жарко», а нужно сказать: «Тепло», объяснив ему разность этих слов тем, что если положить руку в горячую воду и если рука ее терпит, то это называется тепло, если же она не может терпеть, то называется (повторив его же словом) «жарко».
Проезжая мимо ряда деревьев и увидав их, Хан-Заде рассказал, что у от(л. 76)ца-хана есть похожее на это место, но только деревья посажены ближе друг к другу, так что ветер не проникает между ними. У этих деревьев поставлены белые кибитки, в которых очень тепло, потому что в каждой из них есть железная печь, и отец-хан делает там иногда приемы.
В это время Хан-Заде, увидав вдалеке поднявшуюся утку, сказал: «Утка!» – «Да, утка, – сказал военный губернатор, прибавив: – однако Вы много знаете русских слов!»
«Вы охотитесь?» – спросил военный губернатор. «Да, я каждый день езжу на охоту. У нас очень много птиц», – сказал Хан-Заде. «Должно быть, они прилетают зимовать туда?» – заметил военный губернатор. «У нас между Андиджаном и Дарьей, – сказал Хан-Заде, – на расстоянии 11/2 ташей есть множество речек». «Когда я выезжаю туда на охоту, – продол(л. 76 об.)жал он, – тогда от барабанного бою (при ловле птиц ястребами и соколами их пугают барабанным боем) птицы подымаются с таким гулом, как бы от пушечных выстрелов. Отец, зная, что я люблю охоту, ежегодно дарит мне сокола для охоты».
Когда подъезжали мы к заводу, нас встретил господин Савенков[299] верхом на белой лошади. Там были поставлены две кибитки, составлявшие собою как бы две комнаты, соединенные между собою дверьми, и в обеих стояли железные печи. По приезде туда Хан-Заде тотчас попросил прикрыть верхнее отверстие у кибиток, чтобы было теплее, а сам подошел к печке и стал греть ноги. На это ему заметили, что вредно греть ноги. Хан-Заде сказал: «Это увидим мы потом, лишь бы согреть их теперь».
(л. 77) Подан был чай. Потом все вышли смотреть лошадей.
Всех лошадей было выведено 12, по три в раз. Сначала выезжали шагом, потом рысью и, наконец, маршем, направляя их к нам навстречу.
Каждый раз, когда выводили новых жеребцов, Хан-Заде тихо спрашивал меня: «Которую из этих лошадей подарил генерал-губернатор?» Я отвечал ему, что пусть он сам догадается, а что <я> ему не скажу.
Военный губернатор сказал Хан-Заде: «Не правда ли, что лошади очень красивые?» Хан-Заде отвечал: «Да, очень красивые лошади». При этом он шепнул мне на ухо: «Если б он на моих лошадей посмотрел… (недокончил)». Его перебил сидевший с ним рядом старик, шепнув ему, что «нужно будет подарить служителям завода халаты».
(л. 77 об.) Хан-Заде на это сказал ему по-русски: «Харашо» – и, обратясь опять ко мне, заметил: «Возможно ли судить о достоинстве лошади, если на ней проезжают не мимо, как бы следовало, а лицом к лицу» – и спросил меня, скоро ли конец.
Потом, когда вывели небольшого вороного жеребца и затем – белого (александровского), то Хан-Заде сказал, что «они сложены очень верно».
Когда господин Савенков выехал сам на гнедой лошади, покрытой сверх седла барсовой шкурой, убранной по концам красными кистями, тогда Хан-Заде сказал: «Это, верно, лошадь генерал-губернатора».
Господин Савенков, подъехав на ней к Хан-Заде, сказал: «Мы будем очень рады, если Вы в ознаменование настоящего посещения Вами завода примете от нас в подарок эту лошадь».
Хан-Заде, сконфузясь и потупив глаза, отвечал: «Я вовсе не затем приехал сюда, чтоб принимать подарки». (л. 78) Старик, сидевший возле него, сказал ему тихо, что «отказываться нельзя и нужно принять». Тогда Хан-Заде поблагодарил и велел своим людям взять лошадь.
Потом господин Савенков поднес ему сокола и просил принять от него этот подарок. Хан-Заде сказал, что он не имеет человека, который бы мог доставить эту птицу в Кокан. Тогда ему сказали, что ему дадут человека для этого.
Обратясь ко мне, Хан-Заде сказал, что у него есть великолепные птицы – сильные, красивые и с чрезвычайно длинными когтями.
Господин Савенков опять подъехал на белом коне.
Хан-Заде обратил внимание на эту лошадь и сказал: «Лошадь хороша, но удивительно, что у нее очень короткий хвост. Зад у ней хорош, а голова немного портит». (л. 78 об.) «Молода ли эта лошадь?» – спросил он. Ему ответили, что старая.
Поездив еще немного, господин Савенков слез с лошади, и тогда Хан-Заде обратил внимание на его седло и сказал: «Как это можно ездить, когда седло без головки?»
Военный губернатор сказал Хан-Заде, что «мы с удовольствием подарили бы Вам эту лошадь, но завод тогда лишился бы лучшей породы; а вот когда будет от нее жеребенок, то мы охотно подарим его Вам».
Хан-Заде поблагодарил его.
После этого пригнали маток хорошей породы и показывали ему некоторых отдельно.
Увидя одну толстую кобылу, Хан-Заде сказал, что «если жеребая матка слишком толста, то это значит, что жеребята будут сложены хорошо».
Потом пригнали киргизских маток. (л. 79) Хан-Заде заметил, что киргизские матки очень сильные и выносливые.
Затем пошли обедать. Обед был из сартовских кушаньев и приготовлен отлично. Хан-Заде спешил домой и несколько раз во время обеда спрашивал, не пора ли ехать. Когда ему заметили, что он, кажется, скучает, то он ответил: «Неужели ни с того, ни с сего нужно смеяться?!»
После обеда все пошли смотреть стрельбу в цель (в тузов) из револьвера. Два раза выстреливший в туза полковник Навамлинский[300] приносил каждый раз Хан-Заде карту и показывал. Хан-Заде сказал, что он и сам хороший стрелок, он тоже попадал из револьвера в цель.
Тут старик сказал Хан-Заде, что остается только 1/2 часа до времени (л. 79 об.) моленья, то не лучше ли будет теперь помолиться и потом ехать. Он сказал, что лучше он помолится дорóгой, а преждевременно не будет молиться, да этого и нельзя.
Не заходя более в кибитку, все отправились обратно. Перед отъездом Хан-Заде наградил служителей завода халатами. Отъехав от завода несколько верст, встретили верхового, который спешил к Хан-Заде с письмом от хана.
Не останавливаясь ни на минуту, Хан-Заде взял на лету письмо и стал читать.
Передал поклон от хана военному губернатору и, обратясь к верховому, который ехал с ним рядом, спросил его: «Здоров ли Урманбек[301]? Что, не требует ли он меня?» – «Да, просил», – отвечал посланный.
Тут Хан-Заде, обратясь ко мне, начал рассказывать, как его отец (л. 80) несколько лет тому назад послал за Кара-Тиген к одному владетелю, которого он назвал, но я в настоящее время не помню, с которым он был раньше в ссоре, чтоб тот отдал за него малолетнюю свою дочь (кажется, дочь владетеля Шарихана)[302].
«Он долго не соглашался, – говорил он, – на требования отца-хана, и тогда отец послал посланников к нему; он чрез некоторое время согласился и прислал свою дочь с большим почетом. Ее воспитывала моя мать вместе со мною и еще при своей жизни обвенчала ее с отцом-ханом. Урманбек, или, как настоящее его имя, Насурулла-бек, – моей мачехи сын, и он похож на меня. Ему еще всего только 5 лет, а между тем он так умен, как будто 70 лет[303]. Я очень люблю его, а потому и спросил посланного, что не требует ли он меня».
Когда подъезжали к Ташкенту, то Хан-Заде сказал, что с этой стороны Ташкент очень похож на Андиджан.
(л. 80 об.) По возвращении домой был готов обед, на который Хан-Заде пригласил военного губернатора и еще некоторых лиц, бывших на заводе. За обедом военный губернатор просил Хан-Заде к себе на вечер в воскресенье, 6 числа.
По возвращении с завода Хан-Заде опять получил письмо от хана и подарки.
Подозвав меня после обеда к себе, Хан-Заде сказал, что он получил от отца-хана опять письмо и что посланный ему рассказал, что при отправлении этого письма отец сидел на женской половине и, выслав Урманбека к посланному, сказал, чтоб я скорей приезжал домой.
«Если, – продолжал Хан-Заде, – отец крикнет на меня, то все те удовольствия, которые я имел здесь, ничего не будут значить. Если бы Государь лил на мою голову золото, то и это ничего (л. 81) бы не значило. Отец будет сердиться и не поймет ничего».
«Бывало, – говорил Хан-Заде, – если я замечу, что отец-хан остался мною за что-нибудь недоволен, я уйду к себе домой и долго к нему не являюсь. Тогда он пошлет за мной и спрашивает, почему я так долго не был у него. Что-нибудь ответишь ему в свое оправдание, и скажет отец-хан: “Смотри, Насыр, приходи почаще”. Быв еще 5 лет от роду, я уже был у него докладчиком. Бывало, приедет кто-нибудь к нему с просьбой. Доложишь. Тогда он вдруг спрашивает меня, а что, просьба эта разбиралась где-нибудь раньше? Что тут будешь отвечать? Говоришь: “Не знаю”. И начнет он меня ругать, говоря: “Ах, ты свинья, бык, дурак… Пойдешь к просителю, узнаешь, в чем дело”. И опять идешь с докладом, а он опять (л. 81 об.) спрашивает: “При ком?” Опять не знаешь, что ответить, и он опять повторяет свои ругательства. Как мне ни тяжело было, особенно в такие лета, а все-таки я нахожу это для себя очень полезным. Побранит раз-другой, а на третий уже стараешься сделать так, как он требует, и выйдет хорошо».
(л. 82) 9 февраля[304]
Хан-Заде в сопровождении Мирза-Хакима и двух стариков ездил сегодня сниматься в фотографию. Там он рассматривал подробно все фотографические аппараты, также показывали ему весь процесс фотографического дела, и он был крайне удивлен, когда увидел первый свой снимок на стекле, и весьма довольный, улыбаясь, сказал: «Вот я, смотрите туда, на меня не смотрите». Показывал, подозвав к себе стариков, которые в знак удивления обеими руками брали себя за ворот. Его сажали снимать семь раз, и наконец ему надоело, он говорил несколько раз по-русски: «Домой». Он был одет в черный бархатный длинный бешмет со множеством на груди пуговиц, внизу бешмета был надет черный суконный бешмет. Он был в русских брюках и лакированных сапогах, на голове была белая чалма. Снята была группа: он, Мирза-Хаким и два старика. Снимки вышли очень хорошие.
Сегодня у него обедали 7 человек гостей. Разговор был обыкновенный: расспрашивали его о дороге, о Ташкенте, о погоде и проч. Он просил меня отвечать на их вопросы, говоря, что я знаю, как он отвечал раньше другим. Между прочим один из гостей спросил его, ездит ли он в <…> в экипаже? На это он ответил: «Странно! Для чего же иметь экипаж, как не (л. 82 об.) ездить?» И добавил: «Верно, они думают, что экипажи я имею для того, чтобы только модоваться ими». Один из гостей подарил ему карточку сына эмира и двух лиц, бывших с ним в Петербурге. Он внимательно рассматривал его карточку и сказал: «Э! Да он совсем мальчик, – и прибавил: – У него ум еще не развит». Потом, обратясь ко мне, сказал, что в Кокане есть один молодой человек, совершенно похожий на него.
За столом, когда обедали, он тихо спросил меня: «Этого человека (указав в это время на Г-н[305]) я вижу, кажется, в первый раз. Раньше, кажется, не видал его!»
«Когда позволите Вы акробатам начать представление?» – спросил я Хан-Заде. «После, когда все уйдут», – сказал он и прибавил шутя, что если все узнают о представлении, то тогда они здесь расположатся и потребует каждый подушку; расхохотался. Тогда некоторые из гостей обратили на это внимание и приняли <на> свой счет, поправили свои ошибки.
После обеда акробат начал свое представление, музыка играла. Как только началось представление, Хан-Заде обратился ко мне с просьбой послать за его дядею. Под конец представления пришел его дядя, которому он стал рассказывать, что есть маленькая девочка, которая представляла сейчас. Она в одно время держалась ногами посредине палки, нисколько не шевелясь, и была как дерево. Потом ее же отец поставил на один конец палки, а другой (л. 83) держал ртом.
Представлением акробата Хан-Заде и все видевшие старики и прочая его свита остались чрезвычайно довольны.
После окончания представления Хан-Заде пожелал услышать пение, но музыканты, не имея нот, отказались аккомпанировать. Тогда Хан-Заде попросил Мирза-Хакима принести музыкантам ноты, прибавив по-своему: «Я видел у Вас таких много книг, принесите их». Мирза-Хаким принес ноты, но в них не нашли такой песни, которую хотела петь жена акробата. Музыканты согласились аккомпанировать без нот, и началось пение, которое очень понравилось Хан-Заде.
«Канчал?» – спросил меня по-русски Хан-Заде. Как скоро она кончила, Хан-Заде сказал: «Времени еще много, не представят ли акробаты еще что-нибудь?» «Узнайте», – добавил он.
Когда я передал Хан-Заде, что они все кончили и более не приготовлялись, то он возразил на это, что скоро уезжает, и просил это передать им, и что он желает по вечерам видеть их представления. «Пусть завтра вечером они придут сюда», – прибавил он.
На это Мирза-Хаким сказал, что завтра, быть может, акробат будет сидеть в тюрьме. «За что, за что?» – торопливо спросил его Хан-Заде. «Есть какое-то дело, по этому делу его обвиняют в чем-то», – сказал Мирза-Хаким.
«Нет, его не посадят, я попрошу генерал-губернатора простить его», – сказал Хан-Заде. «Если Вы попросите, (л. 83 об.) то генерал-губернатор, конечно, простит его», – сказал на это Мирза-Хаким.
«Даже, знаете ли, – обратился он к сидевшим тут старикам, – я попрошу у генерал-губернатора увезти его в Кокан, отец будет этим очень доволен». Мирза-Хаким отвечал, что он давно имеет намерение отправить их в Кокан, но боялся за их девочку. «Отчего боялись?» – живо спросил Хан-Заде. «Боялся, – отвечал Мирза-Хаким, – что она, пожалуй, еще умрет в Кокане». – «Нет, я все-таки попрошу их у генерал-губернатора», – сказал Хан-Заде. «А также, – прибавил он, – желал бы исполнить давнишнее желание отца-хана и привезти ему фотографию». Мулла-Турды-Алий сказал ему, что это невозможно, потому что нужно будет тогда везти с собою русских, которые знают это дело. «Я думаю, отец-хан прикажет выучиться одному человеку, который и будет знать», – сказал Хан-Заде. «Кто же будет его учить?» – возражал Мулла-Турды-Алий. «Не знаю, никто. По Вашему мнению, коканцы не люди, они ни на что не способны, и Вы думаете, что для себя хлопочу я. Я хлопочу для отца-хана. Все, что хочу видеть я, то увижу здесь».
(л. 85) [Вложение:]
Его Высокоблагородию
Ивану Ивановичу
Ибрагимову
(л. 84) Милостивый государь
Адольф Иванович.
Писарь Митропольский пришел сегодня и занимается теперь у меня. Сейчас пришли за ним и требуют его под арест. Позвольте Вас покорнейше просить помиловать его и оставить при мне.
С истинным почтением имею
честь быть Покорный Слуга
Ибрагимов
9 февраля
1872 г.
[Здесь же ответ карандашом:]
Пусть занимается до конца, а под арест все-таки пойдет после. Службой нельзя шутить.
Преданный Вам
А. Мозель[306]
(л. 88.) [Тезисный конспект с пояснением внизу синим карандашом:] О первом обеде, бывшем в первый день приезда. Струве, [неразб.].
(л. 91) [Отрывочные черновые записи на староузбекском языке – конспект обращения Насреддина к К.П. фон Кауфману: сообщение о цели визита, заверения в дружбе и благопожелания в адрес генерал-губернатора от лица Кокандского хана и его подданных, выражение надежды на мирное и дружное сосуществование народов двух государств – России и Кокандского ханства.]
(л. 92) 10 февраля[307]
Сегодня утром я застал Хан-Заде сидящим на полу за пилавом. Тут Мирза-Хаким, обратясь ко всем (сидели здесь и два старика), говорил: «Сегодня торопиться нельзя, сидите до самого ужина». Подразумевался вечер у генерал-губернатора.
Мулла-Турды-Алий сказал: «Если повезете на вечер, то не везите утром, дайте нам отдохнуть».
Хан-Заде обратился к Мулла-Турды-Алию и сказал: «Сегодня последний вечер, нужно досидеть до конца, это необходимо. Мулла[308] – Турды-Алий согласился с ним.
Сегодня ездили в телеграфический отдел и Военно-окружную типографию, показали ему глобус и разъяснили, что воды больше, чем земли, с чем он и согласился, но не мог понять, что земля кругла, как шар, и спросил, как же люди ходят внизу, вверх ногами, что ли? Ему по возможности объяснили все, но он все-таки не согласился с доводами рассказчиков и отошел, не слушая их.
Показывали ему увеличительную трубу, рассказывая при этом, как во время съемки узнают возвышенность местности и проч. Его это интересовало, и он показывал бывшим при нем старикам. Через увеличительное стекло показывали ему насекомых, и он этим остался также весьма доволен.
(л. 92 об.) Когда ему показывали модель гор, то он расспрашивал, где Кокан, Ташкент и прочие местности.
Пошли в литографию. Было приготовлено на сартовском[309] языке о посещении им типографического отдела, который был переведен на камень и отпечатан при нем. Он пожелал иметь несколько экземпляров для представления хану.
В Окружной типографии тоже при нем отпечатали на сартовском[310] языке о посещении им типографии. Тогда он сказал мне, что следовало прибавить к тому, что напечатано: «Я благодарю!» Сейчас же было набрано и при нем отпечатано, что он, Сеид-Мухамед-Нассыр-Эддин-Бек, старший сын коканского хана, посетил типографию и остался доволен и благодарит. Это было отпечатано на скоропечатной машине. Его очень интересовало, и оттиски взял с собою для (Ташкента) Кокана.
Вообще сегодняшним посещением он остался весьма доволен. Вечером сегодня он был на вечере у генерал-губернатора. Генерал-губернатор между прочим сказал ему: «Так как я слышал, что Хан-Заде очень нравится игра на виолончели, то сейчас будет играть этот полковник» – и указал в это время на Ф.[311]
«Да нравится ли?» – спросил его генерал-губернатор. «Очень нравится», – отвечал Хан-Заде. Потом, обратясь ко мне, сказал тихо: «Он опять с своей (л. 93) игрой. Значит, будет мешать слушать музыку. Я жалею, что сказал: “Нравится”!»
«Где муж этой дамы?» – спросил меня Хан-Заде, указывая на одну даму. Я стал искать, но не находил, а он между тем отыскал и сказал: «Смотрите прямо и увидите бедного, стоящего печальным и одиноким».
Генерал-губернатор рассказывал ему, как в Петербурге устраиваются катки и как катаются, и показал ему коньки. Он удивился, как люди могут кататься на таких коньках. Ему казалось, что катание на коньках – вещь едва ли возможная.
За ужином одна дама очень пристально смотрела на него. Он увидел это и сказал: «Я, верно, этой старухе очень понравился. Она давно смотрит на меня. Она все-таки с ним неразлучно, а где он, бедный?» И начал его опять искать глазами. «Нашел, нашел, – сказал он. – Посмотрите, бедный сидит совсем скучный. Действительно, она хороша. Ему, конечно, жаль ее, что она сидит с другим. Они все о чем-то говорят и говорят, и сидят очень близко друг к другу». «Должно быть, они и речь-то ведут приятную», – досказал он.
За столом Хан-Заде спросил меня, будут ли сегодня кричать «Ура!» или нет. Когда я сказал, что не будут, то он видимо успокоился.
(л. 93 об.) 13 февраля[312]
Хан-Заде 13 февраля выехал из Ташкента обратно в Кокан. Провожали его до Куймона[313], по приказанию генерал-губернатора, действительный статский советник Струве, начальник города Ташкента и другие чиновники, служащие при генерал-губернаторе, и почетный казачий конвой. От Куймона до Ходжента провожал его кураминский уездный начальник полковник Колзаков. На коканской границе встретили его войска. На Шум-Кургане ожидали его мехтер и махрямский бек Мулла-Магруф[314]. Первый ночлег был на Махряме[315]. За несколько верст до Махряма, отстоящего от Ходжента в 5 ташах, дорогою встречающего народу было очень много. Из Кокана выехали к нему навстречу Атабек-наиб, казий, раисы и многие сановники Коканского ханства. В кишлаке Найманча[316] ждал любимый брат его Урманбек. К этому месту его отцом была выслана ему очень хорошая вороная лошадь с седлом и прибором. Хан-Заде из Найманчи поехал на этой лошади. Во время переезда из Найманчи в Кокан, до которого считается 10 верст, Хан-Заде постоянно упрашивали ехать как можно скорее, (л. 94) нигде не останавливаясь, так как в Кокане по случаю этой встречи никого из управителей не осталось. В разных местах по дороге Хан-Заде встречали войска коканского хана Худояр-хана, а при въезде в Кокан к нему вышло навстречу все население города. Самого хана в этот день в Кокане не было, он находился на тамаше[317], которая устраивалась им каждый день за городом по случаю обрезания младшего сына его Урманбека. Видевшие рассказывали, что Худояр-хан встретил Хан-Заде, как отец любимого сына. Праздник по случаю обрезания в Кокане начался с 10 декабря и все еще продолжается. Во время нахождения коканского хана на тамаше, куда он ездит каждый день, перед ним бывает борьба людей, драка верблюдов, скачка с бараном (как бури) и скачка лошадей. Хан сидит либо у двери киргизской кибитки, либо на площади, на приготовленном для него месте или же ездит с своей свитой верхом около тех, которые, отбивая друг у друга барана, скачут по площади. Когда лошади-скакуны уже отправляются на сборное место, откуда они должны скакать, на площадь перед ханом и публикой выходят маскарабазы (шутники)[318] и потешают хана и публику до такой степени, что они покатываются со смеху. (л. 94 об.) Приведу один пример их шуток. На площадь вышел мужчина, одетый по-женски, и, наклонившись вперед, стоя на одном месте, стал стонать. Тогда прибежал другой, начал призывать на помощь Бога, пророков и святых и умолял их, говоря: «Освободите мою жену от мучений, дайте помощь родить ей легко». Во время воображаемых мучений родильницы муж ее снял с себя халат, обещаясь отдать его во имя Бога в приношение. Видя, что это не помогает и родильница продолжает мучиться, снял с себя другой халат и, бросив его на землю, сказал, как бы обращаясь к Богу: «На, возьми, если тебе мало одного халата, но только избавь скорее родильницу от мучений!» Народ слушает его с большим вниманием. Мужчина, играющий роль женщины, продолжает стонать громче и громче. Когда приношения в жертву двух халатов не помогли и родильница не почувствовала себя лучше, тогда он привел на помощь старуху-соседку (старухой наряжен был тоже мужчина). Старуха села позади родильницы и, запустив руки под платье родильницы, держала там их продолжительное время. Муж продолжал призывать на помощь Бога, пророков и святых и бегал, как бешеный. Он, долго не думая, с досады сорвал с себя (л. 95) рубашку и, бросив на землю, сказал: «На же, возьми и это, мне больше нечего дать». Хан и народ сильно хохотали. Не успел утихнуть хохот, как старуха вытащила из-под платья родильницы щенка и немедленно передала его мужу ее. Он начал с щенком бегать, убаюкивать его и восторгаться. Тем временем старуха достала другого и наконец третьего и передала их мужу, который бегал, радовался, поглядывая на щенят. Все хохотали. Родильница упала в обморок. Этим дело еще не кончилось. Муж родильницы как бы нечаянно уронил одного щенка на землю и, побежав за ним, растерял и оставшихся на руках остальных щенят. Народ хохотал. Когда щенки разбежались, тогда только он узнал, что жена его родила щенят, подбежал к публике и, взяв в руку свежее баранье сердце с кровью, начал бить жену, которая соскочила с места и вооружилась тем же. Тогда началась драка мужа с женою. Муж бранил жену такими словами, приводить которые в печати нельзя. Народ хохотал долго, не умолкая. Этим кончилось представление, после которого было еще несколько таких же веселых. Вечером тамаша бывает в другом роде: танцуют и поют бачи в лодках перед ханом. Об этом мы расска(л. 95 об.)жем подробно в следующем нумере.
Сколько раз ни были при нас в Кокане скачки лошадей, каждый раз первый приз брали ханские лошади. В этом, мне кажется, никто и не станет сомневаться, потому что у кого же быть хорошим лошадям, как не у хана. Худояр-Хан – человек очень умный и много занимается государственными делами, разбирая их сам, лично. Пользу торговли он хорошо понял и всегда желает, чтобы его подданные богатели и поправляли свое благосостояние. Нам ничего не остается, как только желать ему здоровья и долгой жизни на благо своего народа. Да услышит это Аллах!
(л. 99) 14/15 февраля[319]
Сегодня мы выехали в 5 часов утра из Ташкента. Несмотря на порядочный санный путь, мы поехали в тарантасе. Дорога из города Ташкента до Той-Тюбе не может ни в каком случае назваться образцовою: она очень узка и нам беспрестанно приходилось останавливаться и пропускать встречающиеся караваны на верблюдах, лошадях и арбах.
На станции Джанбулак, отстоящей от Ташкента в 122 верстах, куда мы прибыли в 8 часов вечера, мы застали людей Хан-Заде, отставших от него по случаю вечера и бурана. Люди очень любезно расспрашивали о нашем здоровье (л. 99 об.) и ответили нам, что Хан-Заде уехал с этой станции еще очень рано. Они стали очищать для нас место, но мы сказали им, чтобы они не беспокоились, потому что мы сейчас же после чаю поедем далее. Выехавши с этой станции, мы так заплутались и заехали в такой сугроб, что ямщики-киргизы чуть не опрокинули нас. Словом, хлопот было много. Потом поехали далее. Проехав несколько верст, мы потеряли дорогу – был большой буран и шел сильный снег. После долгих мучений мы наконец добрались до людей. Люди эти оказались прислугой (л. 100) Хан-Заде: потеряв дорогу, они остались ночевать в поле. Только пред утром буран перестал. Привезли на сартовской арбе дядю Хан-Заде, который на вопрос наш: «Как он себя чувствует?» – ответил, что едва не умер, но был очень близок к смерти. Утром, часов в 10, двинулись мы шагом далее, но дороги совсем не было видно. Наконец, когда наши лошади совсем отказалиись везти нас далее, тогда догнавшие нас люди Хан-Заде предложили нам ехать верхом и говорили, что они не поедут без нас и что если узнает об этом бек, то (л. 100 об.) он будет ими очень недоволен. Мы поехали верхами и, когда подъезжали к станции Мурза-Рабат, один из сопровождавших Хан-Заде обратился ко мне и сказал, что рабат этот выстроен Абдулла-ханом[320]. Этот Абдулла-хан, когда шел с войсками покорять страны до Китая, по дороге строил Рабаты. «Где же он брал жженый кирпич?» – спросил я. Тогда он ответил: «Абдулла-хан имел очень много войск, и каждый человек его войска, когда выезжал из своей страны, по приказанию Абдулла-хана брал с собою в дорогу по одному (л. 101) кирпичу. Там, где останавливался Абдулла-хан, он сейчас приказывал многочисленному своему войску строить рабат, и вот таким образом в один день выстроен и этот рабат». Одна сторона его обвалилась за два дня до нашего приезда от сильного ветра.
На станции Мурза-Рабат отстал от поезда один из людей Хан-Заде, который заведовал в Ташкенте его деньгами. Он между прочим сообщил нам, что расходу сделано в Ташкенте от 11 до 12 тысяч тиллей[321], кроме тех денег, которые (л. 101 об.) расходовались на покупку разных вещей. На вопрос мой: «Отчего сарты, которые встречались нам на дороге, закрывают глаза свои волосами, подкладываемыми на лоб под шапку», – казначей Хан-Заде ответил: «Для того, чтобы глаза не портились от снега». За Мурза-Рабатом снегу было очень мало, дорога была почти сухая.
В Ходжент мы приехали 15 числа, в 4 часа дня. Хан-Заде остановился в доме уездного начальника подполковника Гуюса, который очень любезно встретил нас. Хан-Заде говорил: «Издороф, издороф» – и сейчас же начал (л. 102) рассказывать про дорогу и говорил, что ему пришлось бедствовать, потому что заблудились – бедные казаки не могут отыскать дороги: «Сопровождавший меня Колзаков два таша искал верхом дорогу». «Мы с Датхой, – продолжал Хан-Заде, – даже решили отправить казаков на станцию, а самим остаться спать, но казаки не знали, где станция, и потому ехать отказались. Колзаков нашел дорогу и возвратился к нам очень усталый и измученный, потому что все время бегал по снежной степи, заваленной сугробами, пешком. (л. 102 об.) Если бы не он, то нам бы досталось порядком». В это время вошел Аулие. Хан-Заде, указывая на него, говорил, что он и все прочие его люди отстали и легли спать во время бурана в тарантасе. На вопрос мой о том, каким образом они устроились в тарантасе, Аулие ответил, <что> он и Мулла Турды Алий сами легли спать, а ямщика отправили на станцию за лошадьми: «Человеку же, который сидел вместе с ямщиком на козлах, приказали войти в тарантас, и так как он мог вмещать в себе только двух человек, то третьему уже (л. 103) некуда было лечь, и он без церемонии лег на нас и не давал нам пошевельнуться. Всю ночь мы промучились; у меня заболели и грудь, и голова».
Хан-Заде расспрашивал нас про дорогу. Мы рассказали ему свои бедствия.
Хан-Заде еще до приезда нашего показывали артиллерию и палили из пушек. За обедом Хан-Заде, встав, сказал по-своему: «Желаю здоровья генерал-губернатору» – и закричал по-русски: «Ура!» Все бывшие за столом дружно поддержали его. Потом выпили с криком «Ура!» и за здоровье Хан-Заде. (л. 103 об.) За обедом играла военная музыка, которая ему не очень понравилась. «Уши вянут», – сказал он. После обеда пускали ракеты, и он выходил на улицу смотреть и был весьма весел.
Хан-Заде рассказал мне тихо, что ему вчера за столом досталось: «Меня заставляли выпить шампанского, я отказывался, говоря, что не пил даже и у генерал-губернатора, но меня просили выпить хотя один глоток. Мне было трудно и досадно, что Вас не было, потому что Вы, вероятно, сумели бы избавить меня от принятия неприятного угощения».
Когда вечером (л. 104) Борис Морицович[322] писал письмо в Ташкент генерал-губернатору, то Хан-Заде подошел и сказал по-русски: «Кланится миного-миного, болшой-болшой». Он наградил халатами тех из своих людей, которые скорее других догнали его и не отставали от него. Затем, простившись любезно со всеми, Хан-Заде пошел спать.
(л. 123) 16 февраля[323]
Сегодня утром я застал Хан-Заде чем-то огорченным. Подали ему чай, но он отказался, потом, обратясь к Мирза-Хакиму, сказал: «Я удивляюсь тому, когда люди ни за что горячатся…» – и остановился. Мирза-Хаким сказал, что он не слышал разговора Хан-Заде с Муллой-Турды, оставившего в первом неприятное впечатление и бывшего поводом к неприятному настроению духа Хан-Заде. На вопрос Мирза-Хакима о причинах размолвки между ним и Муллой-Турды Хан-Заде рассказал, что он говорил с Муллой-Турды об удобстве русских домов, в которых вместе с мужскими комнатами устроена и женская половина, и что следовало бы построить такие дома в Кокане. На это Мулла-Турды сделал возражение, что дома на свете и (л. 123 об.) в устах народа не останутся – все это пустяки; сохраняются только хорошие дела. «Когда я возразил Мулле-Турды, что он меня не понял и что я говорил не о хороших делах, а об удобствах помещений, он возражениями этими остался недоволен и ушел. Разве можно сердиться на это?» – спросил он Мирза-Хакима. Как дипломат, последний молчал. Вместо него Аулие говорил: «В дороге люди бывают расстроены. Потом он и сам будет сожалеть». На это Хан-Заде говорил: «Людей хорошо можно узнать только в дороге, а не дома, потому что дома они придут, посидят, посидят и уйдут. Тут человека в короткое время узнать нельзя, не так ли?» – спросил он меня. «Да, конечно», – сказал я и вышел дать приказание, чтобы подали чай.
Возвратясь назад, я спросил Хан-Заде: «Когда мы будем в Кокане?» (л. 124) Он отвечал: «Сегодня мы будем ночевать на Махрате, потом на Биш-Арыке и потом уже приедем в Кокан».
«Значит, мы будем ехать в Кокан целую неделю?» – сказал я, желая несколько развеселить его. Рассмеявшись на это, он сказал: «Долго будем ехать до Кокана, потому что по дороге будут меня везде встречать, а когда въедем в наши владения, то нужно будет ехать шагом». «Скоро ехать, – добавил он по-русски, – нильзя. В Кокан приедем утром». Ему доложили, что от мехтера приехал человек, он вышел в зал, ему подали письмо, и он начал читать.
Прочитав письмо, он сказал Мирза-Хакиму, сидевшему против него: «Мехтер написал предлинное письмо, точно газета», и, обратясь ко мне, улыбаясь сказал: «Пишет он, когда выехал из Кокана, где обедал, где ночевал». Когда мы остались с Хан – (л. 124 об.)Заде вдвоем, он сказал мне, что ему не хотелось бы въезжать в Кокан днем. На мой вопрос «Почему?» он отвечал: «Приедем днем, тогда я увижу хана, отца моего, при всех, – неловко. А если ночью, тогда я увидел бы его в ычкери (т. е. во внутренних покоях), можно тогда с ним обо всем поговорить». Вошел один уездный начальник коканский, собою очень полный, – имени его я не знаю – и сказал мне: «Мехтер выехал из Кокана навстречу моему беку, и вы вот там увидите полных людей, больших людей, я тогда в кругу их совсем ничего не буду значить».
Ровно в 10 часов мы в 4 тарантасах под звуки военной музыки тронулись из Ходжента. Провожал Хан-Заде до первого кишлака помощник уездного начальника и конвоировала сотня.
(л. 125) В первом кишлаке ходжентского района Испы-сар, отстоящем от Ходжента в 16 верстах, приготовлен был достархан[324] и пилаф[325]. Хан-Заде уселся на пол и, доставая из кармана складную ложку, сказал по-русски: «Я воинной чиловик». Борис Морицович рассказывал, что один человек, умирая, говорил своему сыну, что он в большой книге оставит ему большое богатство. После смерти его сын нашел только несколько строчек, где было написано: «Ноги держать в тепле, голову – в холоде, а желудок – в порядке». «А у Вас, – говорил он, – наоборот, голову держат в тепле, ноги – в холоде». «Это нездорово», – докончил он. На это Аулие сказал: «Да, это правда, мы это знаем, но не делаем».
«Аулие теперь совершенно счастлив и весел, – сказал, указывая на него, Борис Морицович. «Отчего? Я и там, у (л. 125 об.) Вас (в Ташкенте) был всегда весел и счастлив», – сказал Аулие. «У нас есть пословица: “В гостях как ни хорошо, а дома все лучше”, – сказал Борис Морицович. Хан-Заде обратился ко мне и сказал: «Кажется, я эту пословицу слышал в Ташкенте не раз». – «Это совершенно справедливая пословица», – сказал Аулие. Хан-Заде и Мирза-Хаким ничего не ели, и я думаю, потому, что мы стесняли их своим присутствием. Другие закусили порядком. После этого тронулись далее в путь.
Дорога из Ходжента пошла совершенно сухая, снегу свосем не было. Ехали недалеко от берега, а местами и очень близко к Дарье, видели, как по льду переходили ишаки, навьюченные дровами. Казаки проводили нас за кишлак несколько верст, и когда выстроились прощаться, то Хан-Заде остановил (л. 126) экипаж, казакам дал на чай по одному рублю, а офицеру сказал по-русски, подавая ему руку: «Учин биладару», – и надел на него, по коканскому обычаю, халат.
На коканской границе встретили нас 6 вооруженных человек с длинными тоненькими палками. Один из них был в парчевом халате, с топориком в руках. Соскочил с лошади и, подойдя к тарантасу Хан-Заде, он взял его руку, потом обтер об руку Хан-Заде свое лицо и глаза, потом он поехал у тарантаса Хан-Заде. По приказанию Хан-Заде к нашему тарантасу подъехали из встретивших четыре человека и конвоировали нас. Проехали верст 15 и увидели снова человек 100, вооруженных ружьями. Это были люди Хан-Заде. Не доезжая до местечка Шум-Курган[326], за несколько (л. 126 об.) верст, мы опять увидели большую толпу. Я интересовался узнать, кто они такие, и спросил людей, едущих около нашего экипажа. Они в один голос прокричали: «Мехтер, мехтер приехал!» Мехтер, сложив обе руки на груди, подбежал <к> Хан-Заде, взял за обе руки и обтер об руку Хан-Заде свое лицо и глаза, и, отойдя несколько шагов назад, сказал: «Умур даулет-ляри зияда булсун», по переводу значит: «Многие годы и полное счастье желаем». За ним подбежал махрямский бек Мулла-Махруф, который сделал то же самое. После окончания Мирза-Хаким обоих подвел к Борису Морицовичу и познакомил их с ним и со мною. Мехтер сказал мне: «Я знаю Вас, давно знаю, только не видал Вас».
Я вышел из экипажа и подошел к экипажу Хан-Заде послушать разговор. Тут подошел мехтер и сказал, что он давно знает меня, но ни разу не видал. (л. 127) На это Хан-Заде сказал: «Да, значит, Вы давнишние приятели». Мехтер сказал: «Точно так, Таксыр». Поехали далее, мехтер и Ариф Джан-бай[327] поскакали вперед. Мехтер, человек пожилой, сухощавый, среднего росту и говорит очень быстро. На открытом поле стояли две кибитки (на Шум-Кургане), куда мы и поворотили с дороги. Хан-Заде вышел из тарантаса и ждал Бориса Морицовича, с которым вместе и вошел в кибитку. Мехтер и махрямский бек расспрашивали Хан-Заде о здоровье и о дороге. Он рассказывал им: «Не доезжая до Ходжента застал меня на дороге буран и снег. Вот им больше всего досталось, – он указывал на вошедших в кибитку двух стариков. – Они остались в поле, казаков отправили (л. 127 об.) на станцию, а сами целую ночь промучились в арбе (в тарантасе). Кроме бурана, снега и холода, их мучил еще человек, которого умудрились они положить на себя. Там теперь большая зима, а здесь лето». Мехтер спрашивал: «Неужели там еще зима?» – «Да, да», – сказали ему старики. Подали достархан и чай, угощение продолжалось несколько минут, потому что Хан-Заде спешил. Принесли Хан-Заде меховой халат, который ему надели. После этого все встали с места и сказали: «Мубаряк, мубаряк», что значит «Поздравляем, поздравляем». Тут же надели на Мирза-Хакима плохонький халат, что сделали и двум старикам. Наши халаты положили в тарантас, предполагая, что мы откажемся надеть их. После этого тронулись далее. Не доезжая до кишлака (л. 128) Каракчи-Кум[328] около двух верст Хан-Заде встретила опять толпа. Оказалось, это был Шир-Али-бий[329] с своими войсками. Сойдя с лошади, он подбежал к тарантасу Хан-Заде и поздоровался так же, как и первые, по-кокански. После этого Мирза-Хаким подвел его к нам, мы поздоровались с ним. Потом поехали далее.
Пред самым кишлаком в один ряд стояли жители этого кишлака с хлебом-солью и один держал барана, и кричали: «Сала маликум». Тут же стояли дети с книгами в руках и с ними вместе – мулла-учитель. Когда тарантас Хан-Заде поравнялся с ними, то они в один голос <прокричали>: «Яссаму аляйким». В этом кишлаке остановились и пригласили всех войти в одну саклю и принять достархан. Тут представился в (л. 128 об.) числе прочих коканский купец, доверенный хана Миралим, бывший в России. Сакля эта оказалась помещением для коканского гарнизона. Торчали на стене палки для вешания ружей. Устроены были в ней табуреты, покрытые одеялами, а на столе поставлены были разные сладости: лепешки, яицы, сахар, конфеты и прочее. Мехтер спросил Хан-Заде, можно ли подавать аш (т. е. пилаф), на что Хан-Заде, сказав по-русски: «Мужна», засмеялся и потом повторил то же по-своему. Подали любимый пилаф, Борис Морицович отказался, и отказался Хан-Заде. Мы положительно, кажется, стесняли его, ему совестно было при нас есть руками и ему пришлось поголодать. Я это говорю, потому что до пилава он говорил, (л. 129) что он голоден, а когда подали, отказался.
Долго тут не оставались и поехали далее. За 45 верст не доезжая крепости Махряма брат Хан-Заде ждал на белом аргамаке, в черном бешмете и в бобровой высокой шапке, с своею свитою. От другой матери свита его стояла спешившись. Когда экипаж Хан-Заде поравнялся с ним, Хан-Заде остановился. Брат его сошел с лошади и побежал с распростертыми руками к тарантасу. В это время Мирза-Хаким только что вышел из таратаса. Он подбежал к нему и хотел обнять. Мирза-Хаким отстранился от него и показал в тарантас. Он со всего бегу бросился прямо в тарантас, мы только видели его ноги, которые несколько минут болта(л. 129 об.)лись на воздухе. Потом брат его вышел поздороваться с нами. О брате его могу сказать, что он лет 17–18 мальчик, очень тучный собою, непривлекательной наружности и с глупыми глазами. Он ни слова не сказал, а подал кончик своей руки. «Моя бират, моя бират», – сказал, высунувшись из тарантаса, по-русски Хан-Заде. Хан-Заде пригласил брата своего в тарантас с собою, и тогда поехали далее втроем <в> тарантасе. Не отъехали и версты, как нас опять встретила новая толпа. «Это дети Султан-Мурат-бека[330] со свитою», – ответили мне ехавшие около нашего экипажа. Конвой Хан-Заде остановился, дети его дяди подбежали к тарантасу, и, когда поздоровались, он опять пригласил их к себе в тарантас. Мирза-Хаким бегал и искал себе верховой лошади. Мы пригласили его к себе в (л. 130) тарантас и поехали втроем. У Мехрета ждал нас весь народ, за воротами тут же стояли и дети с книгами в руках. При проезде Хан-Заде они подняли страшный крик. Махрет стоит на самой Дарье. Мы въехали в ворота этой крепости, которых двое. Хан-Заде, приехавший раньше нас и вышедший из тарантаса, ждал нас у ворот. Когда мы приехали, нас он повел во двор, где с крыш посыпались серебряные монеты под ноги Хан-Заде, и ввел в убранную комнату, у двери которой окуривали его и его братьев: это делается для того, чтобы не сглазили их. Посидев здесь несколько минут, Хан-Заде отправился в приготовленное для него помещение в этом же дворе. После чаю, часа 2 спустя, Хан-Заде опять пришел к нам узнать о здоровье и посидел несколько минут. Тут Хан-Заде (л. 130 об.) сказал по-русски: «Брат учин миного дурак, отец его всегда бранит словами “свинья, бык, дурак, китаец”. А если раз хан – отец мой скажет какое-нибудь ласковое слово, то он в тот день никому не дает покою, от него житья нет, беда!»
Мирза-Хаким рассказывал, что здесь был распущен слух о том, что Хан-Заде отправлен в Петербург. Здесь все испугались. Поводом к слуху послужила поездка Хан-Заде на конный завод, лежащий на пути от Ташкента в Россию.
Прощаясь, Хан-Заде говорил по-русски: «Спакайни ноч, завтира 8 часов поедим дорога».
Строки эти я писал в 11 часов ночи. На дворе на дудке играл часовой, который ходил вокруг нашего дома. Когда музыкант подходил ближе к нашему помещению, то начинал играть русскую песню «Не шумит, не гремит».
(л. 131) 17 февраля[331]
Сегодня утром Борис Морицович пошел в помещение Хан-Заде в сопровождении Мирза-Хакима и меня. Мы застали Хан-Заде сидящим на полу на скатерти. Пред ним был горячий пилав, который он ел. Увидев нас, нежданных гостей, в дверях, он поспешно облизал свои пальцы. Около Хан-Заде сидел его брат и два сына Султан-Мурат-бека, брата хана. Неподалеку от них, ближе к двери сидел пред пилавом кружок, в котором я узнал только одного мехтера, а остальные были незнакомы, но, вероятно, люди знатные, заслуживающие сидеть в одной комнате с Хан-Заде. Как только мы вошли, он обратился к (л. 131 об.) Борису Морицовичу по-русски, спрашивая: «Здороф, как испал, хорошо?» Потом, посадив нас рядом с собой, спросил его самодовольно по-русски: «Который чаш?» Ему предложил Борис Морицович кушать и не стесняться, на что он опять, щеголяя пред братьями знанием русского языка, отвечал по-русски: «Нит, моя ни хочет» – и приказал убрать пилав.
Хан-Заде обратился к мехтеру и сказал, чтобы он послал человека на ночлег <в> Биш-Арык для того, чтобы приготовить для нас помещение. На это старший сын Султан-Мурат-бека сказал, что он пошлет своего человека. Хан-Заде сказал: «Нет, они сами (указав на мехтера) сделают распоряжение и пошлют своего (л. 132) человека». Обратясь к мехтеру, Хан-Заде сказал: «Они (т. е. мы) поедут в тарантасе и очень скоро приедут туда. Шагом они не ездят, да это для них и непривычно». Борис Морицович, узнав об этом, сказал, <что> если Хан-Заде поедет верхом, то и он поедет так же, на что последний сказал по-русски: «Холод, нога мерзнуть будет». – «Нет», – сказал Борис Морицович и указал на свои теплые калоши. «Я еду поневоле, – сказал Хан-Заде. – Меня по дороге ждет народ, и мне нужно здороваться с ним. Чтобы видеть меня, своего бека, он выехал ко мне навстречу издалека». Однако мы долго не оставались и отправились в свое помещение. Мимо нашего помещения люди махремского (л. 132 об.) бека пронесли в нескольких завязках подарки Хан-Заде и привели для него же в подарок лошадей. Чрез несколько минут вышел от него бек Махряма, награжденный золотым халатом.
В 5 минут 9-го уже все были на лошадях, тарантасы наши шли за нами, народ провожал. Отъехав немного из народа, нас снова встретила толпа с криком: «Аллаху акбяр, Аллаху акбяр!» Крики эти повторялись всякий раз, когда Хан<– Заде> мимо кого-нибудь проезжал. Человек хана, встречавший Хан-Заде на границе и ехавший всегда впереди, увидев толпу народа, выехавшего навстречу, сходил обыкновенно с лошади с топором в руках и говорил: «Давлетлери умурлери зиада булсунлери», (л. 133) т. е. «Да будет жизнь твоя многолетня, счастлива». Народ, встречавший Хан-Заде, с восторженными криками, как бы подтверждая слова эти, отвечал: «Да будет так!»
Окончив свою обязанность, человек этот опять скакал вперед. Навстречу Хан-Заде выехал обрадованный его приездом народ не только из ближайших, но и из самых дальних кишлаков ханства. Скоро мы увидели впереди каких-то всадников, стоявших неровно во фронте около 200 человек, впереди их были пешие, с палками и ружьями в руках, – это коканские офицеры. Когда мы приблизились шагов на 50, пешие офицеры стремглав бросились к Хан-Заде, оставив палки и ружья на местах. С двумя-тремя из них Хан – (л. 133 об.)Заде поздоровался по-кокански обеими руками, а остальным давал только одну руку, не сходя с лошади. Рукой этой (в перчатке) они обтирали свои глаза и, отойдя на несколько шагов, становились в ряд и кричали: «Давлетлера умурлера зиада булсун!»
Потом всадники кричали: «Аллаху акбяр, Аллаху акбяр!» Отъехав еще несколько шагов, мы снова встретили несколько человек всадников, которые таким же порядком приветствовали Хан-Заде. Несмотря на то что Хан-Заде, поздоровавшись с двумя-тремя почетными офицерами обеими руками, начинал давать остальным только одну руку, некоторые из них все-таки добивались взять обе его руки. Тогда, улыбаясь, Хан-Заде сказал ехавшему по правую сторону (л. 134) его беку Махряма, что одной его рукой не довольствуются. Бек сказал протягивавшим обе руки: «Берите за одну руку. Вы разве не видите?»
От Махряма до кишлака Патак 2 таша. Дорога хорошая, ровная. Хан-Заде указывал дорогу, несколько раз говорил Борису Морицовичу по-русски: «Хорошо», потом спросил меня, как называется по-русски дорога. Получив ответ, он продолжал хвалить ее по-русски.
Ехавший позади его брат сказал: «Как бы хорошо было ехать по этой дороге в тарантасе. Это все Ахун (так называл он Муллу-Турды) виноват в том, что мы едем верхом». Приехали наконец в маленькую деревушку Патар, где приготовле(л. 134 об.)на была для Хан-Заде кибитка. Кишлака этого мы не видали. Сойдя с лошади, Хан-Заде ждал нас у дверей и пригласил в кибитку, где были приготовлены табуреты и стол с разными сластями. Хан-Заде сел с нами на табурет, а прочие – на пол. Хан-Заде говорил, что он охотно бы поехал в тарантасе, а не верхом, и просил мнения Муллы-Турды-Алия, который ответил на это: «Вас народ ждет, воля Ваша, как знаете». Хан-Заде покраснел и сказал: «Отец мой не писал мне, как надо ехать. Он только говорил, чтобы я не торопился. Поэтому, мне кажется, все равно, в чем бы я ни ехал, т. е. верхом или в тарантасе». (л. 135) «Нужно ехать теперь в арбе (т. е. в тарантасе)», – сказал мехтер. «Да, можно», – сказал Хан-Заде и обратился за советом ко мне. Я сказал, что ехать все равно: верхом или в тарантасе. «Да я не сходил с лошади, – сказал Хан-Заде, – а Мулла-Турды беспокоится обо мне. И мне, и народу все равно, как я буду здороваться, т. е. из тарантаса или с лошади». Мулла-Турды-Алий с злобой отвечал: «И мне все равно, но я хотел, чтобы народ Ваш видел Вас, – таков обычай». Когда Мулла-Турды вышел из кибитки, тогда Хан-Заде сказал: «Нечего делать, поедем верхом, исполним его каприз». Когда подали нам пилав и яйца, Борис Моризович, ука(л. 135 об.)зывая на яйца, говорит, что в России есть яйца вдвое и втрое больше этих. «Какие же эти яйца?» – спросил его Хан-Заде. «Куриные», – ответил Борис Морицович. На это брат Хан-Заде сказал: «Куриных, кажется, крупнее этих не бывает. Разве Вы подразумеваете какие-нибудь другие?» Этому все расхохотались. Когда подали соль, Мирза-Хаким сказал, что у русских бывает соль самая мелкая и белая, как мука. «Так прикажете, – сказал брат Хан-Заде, – подать Вам муки и ешьте ее вместо соли с яйцами, если это Вам нравится». Опять хохот. Хан-Заде снова начал говорить, что по этим дорогам грешно ехать верхом. Его поддержали брат и дети его дяди, (л. 136) говоря, что нужно ехать непременно на арбе (т. е. тарантасе). Мирза-Хаким сказал по-русски Хан-Заде: «Да, ехать самое лучшее в тарантасе». Когда кончилась закуска и чай и все мы собрались ехать, Хан-Заде приказал подать лошадь. Я спросил его: «Как, Вы поедете верхом?» – «Да, к несчастию Турды решил ехать верхом. Что же делать, поедем верхом. Опять встречи, опять крики и т. п.»
Приехали верхом и в кишлак Кара-Янтак, где Хан-Заде предложил нам зайти в приготовленное для нас помещение. Помолившись здесь, Хан-Заде поехал далее. Мы тоже.
Дорóгой Аулие был необыкновенно весел: он постоянно или читал стихи из Корана, или спрашивал о своих бачах, оставшихся в Кокане. Но когда узнал, что его бача, ездивший драть козла, (л. 136 об.) упал с лошади и сломал себе руку, то заметил, что не надо бы было скакать на лошади, а потом спросил: «Вспоминал ли бача когда-нибудь о нем?» Ему отвечали утвердительно.
Обратясь к подъехавшему Мулле-Турды-бию, брат Хан-Заде сказал: «По вашей милости мы едем теперь верхами». Нам[332] отвечал: «Если хотите, поезжайте сами в тарантасе». Тогда Хан-Заде обратился к брату и сыновьям дяди, сказал: «И в самом деле, вы поезжайте-ка в экипаже».
Они очень охотно согласились и поскакали к тарантасу, ехавшему впереди нас немного спустя, и мы последовали их примеру. Когда мы сели, братья Хан-Заде, сидевшие в тарантасе, послали верхового ко мне за папиросами. Приехали на Биш-Арык, народу было много, по улицам ехали долго. Дорога была (л. 137) отвратительная, так что едва нас не опрокинули. Мы приехали сюда в 5 часов вечера, остались ночевать. Поздно вечером к нам приходил Хан-Заде – он остановился на другой квартире, – а потом Аулие узнать, хорошо ли мы поместились. До Кокана отсюда оставалось 4 таша.
(л. 143) [Вложение:] Будьте добры, Иван Иванович, скажите Хан-Заде, что я прошу извинить меня, но не могу быть сегодня к обеду: у меня что-то голова разболелась.
Весь Ваш,
К. Струве
9 февраля[333].
(л. 147) 18 февраля[334]
Сегодня в 71/2 часов утра, войдя к Хан-Заде, мы застали его сидящим в сакле против двери. Братья его сидели недалеко от него. Подле него был ящик, на котором лежало письмо от генерал-губернатора к хану и сартовский календарь, посланный хану Его Высокопревосходительством. Когда мы вошли, он немного приподнялся с места и сказал по-русски: «Издороф. Хорошо спал, садись». Мы немного посидели. Когда он собрался в дорогу и встал с места, я напомнил ему, что нужно надеть перчатки, потому что рука, ко(л. 147 об.)торую ему доведется подавать при встречах, будет мокра от постоянных поцелуев и прикладываний к глазам… Он засмеялся и сказал по-русски: «Пиравда». Потом, приказав подать ему перчатки, прибавил: «Я, знаете, протягиваю им руку, но они все-таки идут обнимать по-кокански. Я говорю: “Эй, вы, что вам нужно – живот мой или рука? Вот рука. Если хотите, то берите”, но они все-таки делают по-своему».
Собрались ехать, но Аулие не был еще готов: он одевал чембары[335]. Хан-Заде сказал про него по-русски: (л. 148) «Военный человик». Мирза-Хаким добавил: «Одивается». Ровно в 8 часов все были готовы и поехали далее. Когда ехали по улицам, народ толпился и громко выражал желание Хан-Заде здоровья, счастья и т. п. Это кричали и взрослые, и дети. Женщины кричали: «Илахи аманбул, ради Бога, будь здоров! Я жертва твоего отца, я умру за тебя! Будь здоров, живи долго, не умирай! Будь покорителем мира!» и т. п. Одна бедная старуха кричала: «Я жертва той утробы, которая родила тебя!» Выехали из города, где стояла его свита. Когда проехали кишлак, тогда Аулие, обратившись к одному из свиты Хан-Заде (л. 148 об.), сказал: «Здесь в кишлаке нет ни одного хорошего мальчика, который бы мог понравиться усталому путешественнику». На что получил ответ: «Дети кишлака некрасивые потому, что с малолетства поступают на работу в поле, отчего руки у них грязны и потрескались». На это Аулие снова сказал: «Нет, Вы этому не верьте. Они все выходят из утробы матери такими грязными». Все расхохотались, и очень долго хохот не умолкал. Хан-Заде, обратясь ко мне, сказал: «Что, дурак встал или спит (так он отзывался об оставшемся в том кишлаке брате)?» «Как Вы думаете о нем?» – спросил меня Хан-Заде. Я не знал, что ему (л. 149) ответить, но он продолжал: «Бират мая маленко дурак», и я все-таки ничего не отвечал.
По дороге народ встречал и приветствовал Хан-Заде. За несколько верст от кишлака Тáмаша, отстоящего от Кокана на 21/2 таша, нас встретили флигель – и генерал-адъютант коканского хана. Сойдя с лошади, они бегом поспешили к Хан-Заде и целовали, по обыкновению, его руки. Потом, отъехав немного, услышали музыку: били в два барабана и играло несколько человек на трубах. Это были музыканты 5-летнего Урманбека и его войска, человек до 150. (л. 149 об.) Во фронте они стояли неровно, по левую сторону, а по правую – войска хана, более 200 человек, с ружьями. Все кричали: «Ассамялайким (Да будет благословение над Вами)!» Прискакал человек и доложил Хан-Заде, что едет наиб, увидев которого Хан-Заде слез с лошади, что сделали и все. Атабек слез раньше с лошади и поспешил к Хан-Заде. Они обнялись и несколько минут стояли неподвижно. «Мы соскучились об Вас», – говорил Атабек, спрашивая о здоровье и т. п. Борис Морицович представил ему Мирза-Хакима, которого он спросил о здоровье генерал-губернатора и его сына. Затем сели на лошадей и поехали далее.
(л. 150) Дорóгой младший сын Султан-Мурат-бека рассказывал, что был слух о том, что Хан-Заде поехал в Петербург и более к отцу не вернется. Слух этот привезли торговцы из Ташкента. Потом рассказывал о бачах, что их более 1000 человек и все танцуют, красивые, лучше девушки, что каждый день в Кокане праздник. Говорил, что у него болят глаза и не может их вылечить. Рассказывал, что у них каждый день охота и есть хорошие собаки, привезенные из Каратегина, куда дорога ужасно трудная, в особенности летом. Говорил, что один (л. 150 об.) человек, проезжая, упал в пропасть; его пытались достать 80 кушаками, связанными вместе, но труды были тщетны.
Когда приехали в кишлак Тáмаша, то тут представлялись Хан-Заде дяди, братья жен отца, адъютанты, старцы, казии и раисы города Кокана.
После обычного достархана и чая поехали далее. Дорóгой Хан-Заде стали торопить, говоря, что в Кокане теперь никого нет, все выехали к нему навстречу. Встречающих было очень много. Приехали в последний кишлак перед Коканом, Наиманчи, где закусили и по(л. 151)молились Богу, а затем поехали далее. Такой встречи, какую мы видели, еще никогда никому, даже хану, не делалось. Дорóгой опять брат Хан-Заде стал хвастаться, что он военный человек. Я спросил его: «Если Вы военный, то где Ваша шашка?» Он ответил, что отдал ее своему человеку, потому что от брата получил халат, который, по обычаю, должен носить сверху. «А потому оружие я снял», <– сказал он>. Халат, полученный от хана, всякий должен носить три дня, а от брата моего – один день.
Спускаясь на мост, нас остановили, равно как и Хан-Заде, которому предложили ехать (л. 151 об.) вперед. Оказалось, что за мост, в небольшую деревушку въехала его бабушка, мать его матери, брат Урманбек с няньками и другие. Увидя, что Хан-Заде садится на лошадь, мы тронулись. Он сидел на совершенно черном коне, высланном ему отцом в подарок. Когда мы поравнялись с калиткой одной сакли, Хан-Заде сказал: «Вот Урманбек». Лошадь, подаренная отцом сыну, стоила, по словам последнего, 7 тысяч тиллей. «По эту сторону Бухары лошадь эта считается известной», – сказал он.
Отъехав немного, нас опять встретили казии, коим он позволил, по случаю грязи, не сходить с лошадей. (л. 152) Здороваясь с каждым, он спрашивал о здоровье. Народу было очень много; все радостно приветствовали его, желая всего лучшего, получить то, что желает, и т. п.
Наконец увидели стены города. На стенах были женщины в богатых разноцветных халатах, что придавало стенам большую красоту. У ворот встретили нас человек 6–7 с топориками в руках. Поехали по улицам. Народу было видимо-невидимо; на крышах толпились женщины; все кричали: «Ассамялайким» – и желали Хан-Заде того же, чего и прежде. Проехали (л. 152 об.) мимо двух больших медресе, на крышах которых помещались мужчины; по улицам толпился народ, желавший Хан-Заде здоровья, счастья; поздравляли с благополучным приездом.
Доехав до какой-то улицы, нас отпустили в дом Мирза-Хакима в сопровождении Сарымсак-Ходжи-Судура[336] и Мирза-Хакима. По улицам, где мы ехали, почти никого не было: Хан-Заде поехал к отцу.
По приезде в дом мы узнали, что хан поехал в поле, где продолжается праздник: скачка, борьба людей, драка баранов и верблюдов, а Хан-Заде поехал за город к отцу.
(л. 153) Мы расположились в доме Мирза-Хакима удобно. Приняли достархан, поданный нам; тогда же поехал с докладом к хану Сарымсак-Ходжа-Судур.
В 4 часа пополудни получили известие, что хан вернулся домой. Мирза-Хаким оделся и отправился к нему. «Из дакладим», как говорил он по-русски.
Я с нетерпением ждал Мирза-Хакима от хана. Он вернулся через час. У этого дипломата трудно было что-нибудь выведать. Он, впрочем, рассказывал следующее: «Хану доложили обо мне; хан выбежал и спросил меня, отчего я не представлялся к нему ранее, вместе со всеми, на что я отвечал, что был занят: провожал гостей, принимал их и разместил. Потом спросил меня, хорошо ли я поместил гостей, удобно ли им, где их люди поместились, сколько всех людей. Я ответил: “Хорошо, людей человек 20 и все они помещаются в отдельном дворе”. – “Какой чин имеет приехавший гость?”, – спросил хан. Я ответил, что чин майора или войсковой старшина. Потом хан сказал: “Отчего генерал-губернатор не прислал военного губернатора?[337] (л. 162 об.) Отчего не приехал Струве?”»
Борис Морицович перебил его и сказал: «Военный губернатор занят делами, а меня послал потому, что сын его еще мал, а я же как самый близкий к генерал-губерна(л. 166)тору человек…». Мирза-Хаким сказал, что хан будет принимать нас завтра утром.
(л. 171) 19 февраля[338]
Сегодня нас должен был принять хан в 10 часов, а потому мы готовились сами и готовили подарки, присланные генерал-губернатором хану. Когда все было готово, мы тронулись в путь. Впереди ехали верховые с ружьями со штыками в руках, за ними – казаки и другие люди, несшие подарки, за ними верхом Б.М.[339], Мирза-Хаким и я. Не доезжая до дворца, мы услышали впереди звук труб, потом увидели на площади перед дворцом устроенный канат, посредине которого, поддерживаемый длинной палкой, стоял на этой палке большой крытый сверху фонарь. Впоследствии оказалось, что не фонарь, а место для совершения моления акробату.
Когда мы выехали на площадь, то увидели учение коканских войск. Гул был ужаснейший, били в нескольких местах в барабаны, трубили в трубы. Потом увидели за стенами цветные куполы и часть стены дворца. Мы поехали к воротам дворца, около которых стояли смирно с ружьями часовые. Над воротами – высокая башня, по обеим сторонам – две небольшие. Войска хана, находящиеся на площади, были в разных костюмах, которые придавали им большую пестроту. Верховых тут не было, все были пешие. Они были вооружены фитильными и пистонными ружьями со штыками. (л. 171 об.) Одна толпа стояла во фронте неровно, держа ружья вольно, а один, в черном костюме, с бляшками на плечах, стоял, держа в руках обнаженную шашку. Другие шли как бы взводом по 4 человека в ряд и, увидев нас, остановились, как бы желая дать нам дорогу. Стоя на месте, они одной ногой хлопали о землю. Третьи, стоя на месте, под удар барабана поднимали то одну, то другую ногу. Один впереди их, вероятно офицер, стоял с обнаженною шашкою, держа в то же время и палку. Четвертые шли с барабанным боем вперед. Они были вооружены длинными палками, к концу которых были приделаны вроде носа или, вернее, сенных кос, но прямые, без сгиба.
Налево от дворца, под навесом, у стены стояли коканские пушки числом до 30, пожалуй, будет и 40, я их не считал. Перед пушками стояла одна четырехколесная русская телега с ящиком наверху. Мне казалось, это пожарная телега, так как она и ящик были выкрашены в синий цвет. Наконец, мы подъехали к воротам ханского дворца. Мирза-Хаким сошел с лошади, за ним сошли и мы. Вошли в ворота, небольшое круглое помещение, состоящее из двух отделений, (л. 172) с высоким куполом, с двумя, направо и налево, выходами. Нас просили налево, там стояло несколько человек, вооруженных ружьями. На стенах вешались[340] ружья и плети.
Мы прошли на дворик, направо и налево были помещения, и на мой вопрос один из сопровождающих нас ответил, что это помещение для сарбазов. Пройдя этот дворик, мы опять вошли в ворота, где в таком же точно помещении находились вооруженные часовые, на стенах висели ружья и плети. Нас повели далее, и мы вышли опять на дворик. Перед нами стояло высокое, с четырьмя русскими окнами, большое здание, над окнами которого были еще небольшие окошечки. Налево – невысокий русский дом о семи больших окнах с разноцветными стеклами. Направо в нескольких шагах был подъем наверх. Мы, подымаясь туда, встретили Сарымсак-Ходжа-Судура, который, подавая нам руку, сказал: «Хош килдангыз. Милости просим!» Мы поднялись, вошли в ворота, в такие же, как и предыдущие. Тут также стояло несколько человек, вооруженных ружьями и топориками. Между ними был один с черным, как сукно, лицом, можно было заметить блестящие его глаза и белые зубы. Одет он (л. 172 об.) был в какой-то пестрый мехом вверх халат, держал в руках оружие <вроде> литовки на палке. Тут в клетках ворковали египетские голуби.
Когда мы вошли на маленький дворик, нас оставили, сказав, что хан ушел в женскую половину и что сейчас выйдет. Продержав нас минуты две-три, предложили идти. Мы через маленькую калитку вошли еще в дворик. Направо, на галерее по обе стороны двери сидели сарты, и галерея была кругом стены до небольшой калитки налево. От этой калитки налево – небольшой домик с двумя русскими окнами, выходящими на дворик. Нас просили войти в дом, налево, где сидели люди.
Поднявшись на несколько ступеней, мы вошли в маленькую переднюю, откуда увидели в большой устланной русскими шерстяными материями комнате человека, сидевшего у окна в переднем углу одиноким на медвежьей шкуре, в пестром парчевом халате и в белой аккуратно завернутой на голове чалме. Это был хан.
Поднявшись две ступеньки, мы вошли в эту комнату. Направо из дверей, у стены сидело несколько человек на полу, в том числе третьим сидел и Хан-Заде. Первым сидел, как оказалось после, брат (л. 173) хана, вторым – какой-то старик. Прямо от двери, на стене висело большое зеркало. Мы подошли к хану, который, подавая руку, сказал: «Здоров ли Белый Царь и генерал-губернатор, весел ли он? Я очень благодарен генерал-губернатору за приемы и хорошие угощения, сделанные моему сыну. Очень рад, что вы приехали и принимаю вас, как самого генерал-губернатора. Я премного благодарен другу за моего сына, он меня очень обрадовал».
«От имени генерал-губернатора, – сказал ему по-русски Б.М., – прошу позволения хана внести подарки генерал-губернатора.
Все время, пока говорилась эта речь, хан с большим любопытством смотрел на Б.М. и, хотя ничего не понимал, слушал его внимательно, улыбаясь. Когда очередь дошла до меня перевести сказанные слова, тогда он беспрестанно прерывал меня, говоря: «Да вот что он говорил». Когда я переводил последнюю фразу, то он не дал докончить ее и говорил сам: «С праздником Урман-бека поздравляет, благодарю очень, желаю ему здоровья и долго жить!»
Тут Мирза-Хаким спросил позволения хана внести подарки генерал-губернатора. Хан изъявил согласие и, обратясь к Б.М., сказал: «Вещи на свете ничего не значат, а главное, чтобы он, друг мой, был здоров. Друзей нельзя найти, а вещи можно». – «Истинная правда», – сказал ему Б.М. (л. 173 об.) «Сколько Вам лет?» – спросил хан. «44», – ответил Б.М. «А сколько лет генерал-губернатору?» – спросил хан своего сына. Хан-Заде сказал, что генерал-губернатору 54 года, а волосы у него совершенно белые. «Вот как», – сказал хан. «А у него, – продолжал он, – (т. е. у Б.М.) нет седых волос». На это возразил Б.М., что отцу его было 85 лет, но волосы у него на голове были черные, а на бороде – белые.
Потом хан приказал принять нас в гостиной достархан. Мы раскланялись и вышли. Нас пригласили в большую комнату, в которой висело несколько зеркал, окна были растворены, прямо от двери стоял небольшой круглый стол и четыре буковые кресла. Подали достархан и чай. С нами сидели Атабек-наиб и Мулла-Турды-Алий; этот последний выводил нас на террасу, где Б.М., увидев деревянные лежни, сказал, что они напрасно здесь лежат, ибо они скоро сгниют и здание испортится. Атабек, указывая на вошедшего Мирза-Хакима, сказал: «Вот виноват тому, что я не был в Ташкенте. Я бы увидел генерал-губернатора и познакомился бы со всеми».
Оставшись после ухода Мирзы-Хакима, Мулла-Турды-Алий, указывая на Б.М., говорил: «Я очень рад, что Вы приехали, потому что я ужасно боялся за тех, которые нас часто навещали, и боялся, (л. 174) чтобы кто-нибудь из них не поехал сюда. Вы из всех, бывших там, более нам понравились, у Вас все определено, сколько есть, спать и даже говорить».
Принесли подарки. Мы надели по одному меховому халату, нам предложили зайти и поблагодарить хана, что мы и сделали. Хан, обратясь к нам, сказал: «Все, что желаете, в городе ли или где-либо, все смотрите, будьте как у себя, не стесняйтесь». С этими словами он отпустил нас домой.
Как только вышли от него, на первом дворике мы сбросили халаты и пошли домой. Когда мы спустились вниз по подъему, нам подвели лошадей и просили налево. Когда я сказал: «Зачем? Нам нужно домой», Алий ответил: все равно что если бы мы пошли и по известному уже нам пути. Потом оказалось, что в одни входят, в другие выходят обратно. У последних ворот мы простились с Алием, Судуром и другими и поехали домой.
Сегодня, по случаю коронования Государя Императора, обедали у нас единственный в Кокане русский доверенный купца Пупышева[341] коканец Ибрагим-джан-бай и Мирза-Хаким. За столом выпили за здоровье Государя Императора и Константина Петровича. За столом доверенный Пупышева очень хвалил хана и мехтера. (л. 174 об.) На вопрос мой: «Когда будут ходить по канату?» – он отвечал, что в последний день праздника, и этим закончится праздник. Вечером хан пригласил нас на базым, куда мы поехали в 71/2 часов. Дорóгою мы видели ракеты, которых было в конце так много, что их пускали 2–3 вместе.
На площади было так много народу, что нельзя было понять, в чем дело. В разных местах огни, фонари, вертятся мальчики. Когда подъехали близко, Мирза-Хаким предложил нам сойти с лошадей и повел нас на приготовленное для нас место, где мы сели на буковые кресла. Нас встретили Атабек и Судур, которые отправились доложить об нас хану. Мы изъявили желание пойти и сидеть с ханом, тогда почтенные старики отправились доложить об этом хану. Через несколько минут пригласили нас. Мы, подойдя ближе к хану, поклонились и потом пошли к нему наверх. Он сидел по левую сторону ворот на террасе, пред двумя небольшими комнатами, где для хана готовится чай. Когда мы пришли к нему, он поздоровался, подавая руку, и сказал: «Если можете сесть, то прошу вас». Мы опустились на колена и сели подле него. Хан спросил нас, довольно ли мы отдохнули после дороги и, обратясь (л. 175) к Мирза-Хакиму, сказал: «Ну, как наши гости, хорошо ли поместились, достаточно ли всего?» «У вас нет таких развлечений?» – спросил нас хан. «Нет», – отвечали ему.
Мы увидели лодку, в ней – мальчика-бача. Кругом лодки, устроенной с балдахином, – круглые бумажные фонари. Верх лодки четырехугольный, покрытый материей. Оказалось потом, что лодка бумажная, держит ее бача руками, ходит; ноги же его не видны, потому что закрыты спущенною материею. Потом подошли в нескольких лодках близко бачи и остановились, один из них запел, а двое вторили. «Вы не понимаете по-нашему ни одного слова?» – спросил хан Б.М. Когда они кончили песню, тогда хан кивнул головою, и они, отойдя несколько шагов назад, выровнялись. Потом по-одному с левого фланга выходили вперед, делали три раза быстрый круг и уходили, почтительно поклонившись хану. Потом приходили другие бачи и делали то же. В промежутках же выходили маскарабазы (шутники, клоуны), потешали публику. Хан был в большом удовольствии, слушая их. Они больше говорили такие вещи, приводить которые невозможно.
«Поют ли так же русские?» – спросил хан. «Поют, но в другом роде», – ответили ему. «Видали ли вы когда – (л. 175 об.)нибудь людей так на лодках?» – спросил хан Б.М. На это Б.М. ответил ему: «Я много лет служил во флоте, но до сих пор не видал на суше лодки». – «Да, это правда», – сказал, улыбаясь, хан. Потом спросил: «Не устали ли Вы с непривычки так сидеть?» – «Ничего», – ответил Б.М., и мы остались сидеть так, т. е. на полу. Хан улыбнулся и сказал: «Сидите, сидите».
Потом хан обратился к сидевшему возле его Мулла-Турды, что он, т. е. Б.М., кажется, не охотник смотреть пляску. На это он ответил: «Да, это правда. Но если бы здесь был полковник Колзаков, он бы умер тут». На вопрос хана, кто такой Колзаков, Мулла-Турды отвечал: «Полковник хаким-кусамы». – «Отчего же он не приехал сюда?» – спросил хан. «Он занят делами», – ответили ему. Хан замолчал.
Хан-Заде, наклонившись ко мне, сказал по-русски: «Это жина» – и указал на бачей. Потом добавил: «Не пирауда».
«Прежде видали ли вы такое развлечение?» – спросил хан. Когда сказали: «Нет», то хан заметил, что у каждого народа свои порядки и обычаи. Мулла-Турды-Алий сказал хану, что у генерал-губернатора по четвегам мужчины и женщины сходятся вместе и играют. «Женщины же все время бывают там?» – спро(л. 176)сил хан. «Да, – ответил Алий и прибавил: – Они там ходят, бегают, играют на музыке». – «Странно», – сказал хан. Я прибавил, что у генерал-губернатора бывают только большие люди с их женами, и, действительно, для хана странно это, потому что он может представить себе только так, как бы своих серкеров с женами, приходящих к нему и играющих вместе, как эти мальчики.
Мулла-Турды-Алий рассказывал о величине залы у генерал-губернатора, о горящих люстрах и сказал, что свечей было в каждой 600.
Хан-Заде подал привезеные из Ташкента сартовские календари отцу, докладывая, что генерал-губернатор прислал ему. Он развернул, их было 20 экземпляров. «Вам, может быть, нужно их будет дать кому-нибудь». Я сказал, что для торговцев они необходимы. Хан взял один и, развернув, спросил Муллу-Турды, что тут такое. Мулла-Турды в полуосвещенной комнате стал затрудняться и не разбирал ничего. Тогда я ответил, что это список тех городов, в которых учреждены государственные банки. Торговцы, которые имеют нужду в деньгах, приходят в банк и, положив вещь, берут нужные деньги. Эти банки устроены по приказанию Государя для пользы народа; и (л. 176 об.) действительно, они очень полезны. «Да, правда, это очень хорошо», – сказал хан. Потом спросил, как это печатается. Ему рассказали все подробно.
«Не откажется ли он (Б.М.), – говорил Хан-Заде, – если его пригласить посмотреть на скачку?»
Когда разговор перешел на искусство на канате, тогда Мулла-Турды сказал, что они видели в Ташкенте акробата, который представлял им. Мирза-Хаким сказал, что он хотел пригласить, но им было бы неудобно представлять на открытом месте, и стечение народа, может быть, помешало бы. «Да, конечно, нельзя, чтобы они представляли на этой площади, а будут представлять в одном помещении, народ туда, конечно, не пустим. Да, пригласите, посмотрим», – сказал хан. «Хорошо, я напишу, – сказал Мирза-Хаким. – Они живо приедут». – «Напишите, я буду очень рад их видеть», – ответил хан.
Потом мы говорили о петербургском цирке, о жирных лошадях и прочем. Он слушал с большим вниманием и сказал: «Где они учатся? Должно быть, из Англии приезжают?»
Расспрашивал о вере и церквях немцев. Игра бачей прекратилась, и начали пускать ракеты. Расспрашивал, для чего носят папаху, не сносит ли ветром легкую кепи, бывшую у меня; носит ли генерал-губернатор[342] (л. 187 об.) кепи с султаном; для чего бреют бороды и бреет ли ее генерал-губернатор; много ли святых у русских. «Теперь их нет, – говорил Б.М. – Государь Николай[343], видя злоупотребление священников и служения черного народа, запретил показывать святых».
Спрашивал, где у него жена. «За 1000 ташей», – отвечал Б.М. «Очень близко, отчего не прокатится?» – ему сказал шутя.
(л. 188) К 12 часам ночи кончилось все частыми заказами. Хан, уходя, приказал подать нам достархан и чай. Они немного посидели. Хан-Заде после ухода сказал по-русски: «Издоров» – и просил не винить его, что он не здоровался: «У нас при государе младшие не здороваются». И так мы возвратились домой.
(л. 154) Письмо к К.В.[344]
18 февраля мы приехали в Кокан, 19-го принял нас хан. Хан был очень ласков с Б.М. и был рад его приезду. Он был с визитом у Атабека, Султан-Мурат-бека и сегодня был у Мехтера. У Хан-Заде еще не были, собираемся завтра. Хан приказал показать Б.М. канатную игру, для него делал байгу – скачку и показывали драку верблюдов. Словом, хан и все прочие очень заняты Б.М. и все желают, как бы доставить ему удовольствие. Сегодня хан приказал саркердам, каждому отдельно, принять Б.М.
Русский повар, которого я привез сюда, готовил сегодня русский обед для хана. Не знаю, понравится ли ему обед. Хан, которому доложили, что в Ташкенте есть русские акробаты, пожелал видеть их, потому прошу Вас, Карл Васильевич, нельзя ли отправить их сюда. Также просил хан и фотографию. Я об этом сказал Б.М., который, кажется, [написал][345] Конст[антину] Петровичу[346]. Не знаю только одного – как мне быть? Я собираюсь ехать обратно с Б.М. в Ташкент и не буду ждать приезда сюда фотографии и акробатов.
Хан много раз спрашивал Вас, приказал мне, чтобы я написал Вам от него поклон. Он Вас действительно очень любит, впрочем, это Вам очень хорошо известно.
Хан-Заде очень Вам кланяется. Теперь ему здесь ничего не нравится, но должен подчиняться здешним порядкам, целый день, с утра до поздней ночи, сидеть у отца. (л. 154 об.) И говорит мне, что ему после Ташкента ни церемонии здешние, ни помещение не по душе. Имеет большое желание выстроить в Андиджане русский большой дом.
Праздник здесь еще не кончен, кажется, еще будет продолжаться некоторое время.
Мулла-Турды-Алий возится с планом дома генерал-губернатора, каждый день спрашивает вышину и ширину каждой комнаты.
Святой совсем помолодел, скачет, прыгает и рассказывает все по-прежнему в преувеличенном виде. Я его вчера подкатил, доложив хану, что он влюбился в одного мальчика в Ташкенте. Тогда хан, призвав его любимого мальчика, объявил ему, что Аулие изменил ему. Бедный старик не знал, чем заверить свои слова, совсем растерялся, а хан и прочие просто помирали со смеху.
Первое время после отъезда Хан-Заде из Кокана в Ташкент дошли до хана разные неблагоприятные слухи о сыне его. Тогда, говорят, хан был чрезвычайно сердит и наказывал строго тех, кто только ему попадался. Придворные ужасно боялись его и по возможности скрывали себя от хана. А потом, получив письмо, посланное из Ташкента, хан совершенно успокоился и сейчас переменился.
Новостей много, всего описать нет времени. Потому прошу Вашего извинения. Сообщу все по возвращении в Ташкент.
(л. 189) 20 февраля
Сегодня утром приходил святой[347], рассказывал, что у него мать 75 лет больна, ничего не ест, только пьет одну воду. Говорил, что он пойдет к хану и спросит позволения. «Ей остается дня 2 жить. Побуду с нею. Мы все так же умрем. На свете останутся одни только хорошие дела. Не умирает хорошее имя».
Мы сегодня ездили к Атабеку. Он живет во дворце. Помещение его нельзя сказать, чтобы было изящное. 3 часов на стене, и ходили разно, камин, два буковых кресла и табуреты. Посредине комнаты стоял стол, накрытый разными сластями. Мы долго не засиделись, передали слова генерал-губернатора. Спрашивал меня о знающих его, бывших в Омске тогда, когда он был в плену, припоминал улицы, рассказывал об уме покойного Валиханова.
От него мы поехали за город к хану на тамашу. Издали увидели хана, за ним – свиту. И толпа неслась, драли козла. Мы остановились у арб, где стояли с ружьями коканские часовые. Они караулили арбы, в арбах были халаты. Прискакивали за халатами, которыми хан наградил отличившихся и бросивших козла. Аулие прискакал к нам и сказал, что хан просит нас к себе. Подъехав, сошли с лошадей, поклонились, и он предложил сесть на лошадей. Мы сели, Хан-Заде стоял верхом, в лакированных сапогах, подтрунивал над Аулие, который, подъехав к Б.М., спросил, слыхал ли он, что он когда-нибудь отказывался от мальчика, который здесь. «Нет, не слыхал», – сказал он. Тогда Мирза-Хаким сказал: «Это ничего не значит. А Вы все-таки говорили, это верно. Бек и Мулла-Турды – свидетели».
(л. 189 об.) Хан предложил Аулие и Хан-Заде показать нам драку верблюдов. Мы поехали. Когда отъехали, Хан-Заде подал руку и говорил: «Как уаша издороуия?» Говорил: «Лошадь шагом харашо». Действительно, лошадь шла очень хорошо шагом. «Я с завтрашнего числа начну рвать козла, – говорил он. – Я теперь еще гость, отдыхаю».
Мы смотрели, как дерутся верблюды. Потом были скачки. Хан стал на возвышенное место, покрытое сверху, и глиняное кресло, покрытое ковром. За ним на стене – тоже ковер. Послали лошадей. Три раза пустили лошадей. Пока не было лошадей, занимали публику шутники, которые говорили даже непозволительные вещи[348]. После окончания скачки мы, простившись, поехали домой.
(л. 190) 21 февраля
Мирза-Хаким рассказывал, что он видел Хан-Заде, который говорил ему, что ему после возвращения из Ташкента здесь ничего не нравится; здешние порядки ему не по душе.
Сегодня мы поехали к брату хана Султан-Мурат-беку. Сартовское его обыкновенное помещение отличается только тем, что два окна со стеклами. Печи нет. Как только мы вошли во двор, услышали шум. Это было учение грамоте мальчиков. Они на целый двор ревели, учились. В комнате приготовлен по-русскому круглый обеденный стол и кругом стола – буковые стулья. Стол накрыт, и для 3 человек были положены салфетки. Мы сели, и тогда пришел хозяин, любезно с нами поздоровался. Представили ему привезенные от генерал-губернатора подарки. Он очень благодарил нас за то, что мы посетили его, за внимание, спрашивал о здоровье генерал-губернатора. Поставили чай. Мы обратили внимание на стол; тогда он сказал, что этот стол делал здешний мастер. Действительно, сделан очень порядочно. Он вышел, подали прибор и обед. Были водка и красное вино. Мы без него закусили и, когда кончили, не знали, как и назвать: обедом или завтраком, – было это в 11 часов утра. Доложили ему, и он пришел. Он опять благодарил нас за посещение. Просил нас посмотреть канатную игру и всякую другую тамашу: «Если посмотрите, будем рады, будет рад хан». Мы сказали, что очень рады посмотреть. Тогда он сказал, что он сейчас пошлет человека и приготовит. Мы сказали, что мы поедем часа через два. Простившись с Султан-Мурат-беком, мы отправились домой.
(л. 190 об.) Часа через два-три нас встретил у ворот дворца почтенный старик Атабек. При нем были человек 5–6 белобородых стариков, вероятно, тоже какие-нибудь важные люди дворца; был в том числе и молодой (лет 30) человек, который выезжал навстречу, который был назван Хан-Заде адъютантом. Мы уселись на том месте, где были прежде, когда приходили к хану вечером на базым. Были для нас приготовлены стулья. Вдали на площади увидели мы несколько человек у маленького каната, в красных штанах. Канат поставлен не поперек от нас, а лицом к нам. Какой-то влез, сделал бату[349], пожелав здоровья, долгой жизни (джехангир булсын) хану, и начал ходить по канату. Канат, после говорили нам, сделан из толстой проволоки. Ничего особенного тут не было. Сидевшие около нас то и дело говорили, что вот он сбросил калоши, вот их надел, вот он качается на одной ноге. Потом, когда он кончил, другой акробат вошел на другой канат, опять бата, и затем сделано было, как и у нас на веревках <…> [неразб.] лестнице[350], он то головой вниз спускался и держался одной ногой, то одной рукой и т. д.
Подошел издали старик и просил позволения играть на канате приведенному им маленькому сыну. Ему не разрешили, сказав, что сегодня поздно. Маленькому сыну лет 7–8, и он, когда отходил, прыгал и привел этим в хохот. «Молодец, должно быть, мальчик», – [неразб.] многие.
Потом игра кончилась, и, простившись, поехали домой. Когда прощались, Атабек сказал нам, что мы не желаем ли посмотреть новую мечеть, которую (л. 191) хан строит. «Вот она», – указал он визави дворцу. Мы сказали, что поздно, и поехали домой.
Мирза-Хаким между прочим рассказывал, что кто-то доложил хану, что у кого нет на голове волос, что русские могут подрастить. Это будто делают так: тонким гвоздиком прокалывают голову и потом помажут что-то, и после этого растут на голове волосы. «Когда я сказал, – продолжал Мирза-Хаким, – что этого нет и что есть парики, то хан рассердился и ужасно бранил рассказавшего хаджия».
(л. 192) 22 февраля[351]
Поехали сегодня к мехтеру. Дом его так же разукрашен. Посреди комнаты стоял стол, два кресла и два табурета. На столе и на полу были сладости, несколько голов сахару и прочее.
Мы там долго не засиделись, оттуда нас Мирза-Хаким пригласил смотреть новую мечеть, которую строит хан и которая еще не окончена. Двор этой мечети большой и большая роща больших и толс – (л. 192 об.)тых тополей и карагача. Мечеть очень большая. С входной стороны сделана во всю длину решетка и кое-где двери для входа. Длина мечети 200 шагов. Там посредине тоже здание, в нескольких местах двери, которые еще делаются, и зодчие сказали нам, что двери будут стеклянные. Потолок разукрашен по-азиатски. Колонн всех много, по счету их оказалось 204 самых толстых карагачей, то(л. 193)полей толщиною более 4 аршин.
Мирза-Хаким сообщил нам, что хан желает видеть акробатов, которые остались в Ташкенте. «Также желает иметь фотографию и снять бесчисленное множество местностей», – говорил датха.
Нас повсюду сопровождает коканский верховой конвой с ружьями в руках. Они едут спереди и сзади нас. Одеты они разнообразно. Один в красных, другой в черных штанах, в коротких 2– и 3-бортных (л. 193 об.) кафтанах с большим прорезом сзади.
В Кокане ужасно много народу с громадным опухолем на шее. Когда я спросил, отчего это происходит, он ответил, от воды – не знаю, правда ли это.
Аулие расхвалил хану русский обед, и потому хан, хотя и сомневался в этом, – потому что бывший здесь Ванглер делал ему обед, который ему не понравился, и он не стал совсем есть, – попросил датху (л. 194) приказать русскому повару сделать ему русский обед. Сегодня заказан обед, не знаю, понравится ли хану. Датха просил Б.М., который и заказывал блюда.
Сегодня поднялся сильный ветер, благодаря которому мы избавились идти к хану и присутствовать при пляске бачей!
Один сарт, служащий при дворе, рассказывал, что хан после отъезда своего сына в Ташкент некоторое время был так не в (л. 194 об.) духе, что все боялись его, все от него бегали. Если кто-нибудь придет, приказывает бить его. Но получив из Ташкента письмо, успокоился и сделался веселым.
(л. 195) [Вложение – записка:] «Генерал-губернатор поручил мне передать Ваше<му> В.С.[352] свою душевную благодарность за то, что Вы доставили ему случай познакомиться с Вашим сыном Сеид-Магомед-Насыр-Эддин-Беком. Он поручил мне выразить Вам, что он искренно полюбил Вашего сына как за его скромность, ум и доброту, так и за то, что он любит Вас как отца и предан Вам как законному государю.
Генерал-губернатор поручил мне поздравить Ваше В.С. с праздником обрезания младшего сына Вашего и пожелать Вам и всему семейству Вашему здоровья и благополучия на радость народу.
(л. 195 об.) Атабеку:
Генерал-губернатор много раз уже имел случай убедиться в Вашем уме и в верной службе своему Государю. Уважая Ваши заслуги на пользу Сеид-Мугамед-Худояр-хану и коканскому народу, он просит Вас принять на память от него подарки и желает Вам здоровья».
(л. 197) 23 февраля
Приехали мы к Хан-Заде. Он нас встретил у порога своей двери. В чалме, бешмете <с> туго обтянутой талией золотым широким кушаком и в лакированных русских сапогах с большими подборами. Посреди комнаты был накрыт стол, а кругом стола – кресла и стулья. У стены направо при входе – шкап, потом более 1/2 дюжины буковых стульев. Прямо от двери висело большое (л. 197 об.) зеркало с маленьким перед ним столиком, на котором стояла очень красивая лампа и две русские фарфоровые вазы. Направо от зеркала – дверь в следующую комнату, а налево – небольшой, но очень хорошенький диван, вывезенный из России. Три окна, завешенные кисеей так же, как и на дверях. У среднего окна стояла складная кровать, покрытая шелковым одеялом с бархатной подушкой. У кровати – (л. 198) мраморный куглый столик, на котором стоял подсвечник, сигарница, 2–3 пепельницы. На стенах четверо часов. На столе у дивана стоял ящик с музыкой, на полу – другой и у двери – третий.
Хан-Заде при встрече сказал по-русски: «Издороф, как Ваши издоровия?» После этого посадил нас за стол. Ему сказали, что привезли кабриолет[353], подаренный ему генерал-губернатором. Мы пожелали видеть и вышли посмотреть. Увидев герб генерал-губернатора, Хан-Заде спросил, что это значит. (л. 198 об.) Ему объяснили. Оставшись очень доволен, пошел в комнату.
На столе были русские сласти: московские сухари, конфекты, пряники и т. п. Я завел одну музыку, тогда Хан-Заде сказал мне, чтобы я завел все, чтобы они все играли. После стакана чаю стали подавать обед. Человек его, татарин, привезенный им из Ташкента, во фраке прислуживал при обеде. Подали шампанского. Хан-Заде сказал: «Желаю здоровья генерал-губернатору с его семейст(л. 199)вом и желаю здоровья моему отцу», – и выпил 1/2 рюмки. За столом Хан-Заде говорил, что он очень боится за кабриолет, что отец его возьмет от него.
«А ружье возвратил хан?» – спросил его Мирза-Хаким. «Да, возвратил. Я думаю, что и кабриолет тоже посмотрит и возвратит». «Я до поездки моей, – продолжал Хан-Заде, – в Ташкент подарил ему карету, и теперь, я думаю, не возьмет». – «Значит, Вы приготовили заранее, еще до приезда в Ташкент Хана-Хазрета (л. 199 об.) приготовили, чтобы он не отбирал от Вас?» – «Да, да, – сказал Хан-Заде, – как же».
После хорошего обеда коканцы во всякое время способны хохотать. Когда я сказал Хан-Заде, чтобы он отдал приказание датхе выпить бокал, то на это Хан-Заде сказал мне, чтобы я за него отдал приказание. Слово отдать можно <…> это слово в то <же> время близко подходит к слову выпустить. Хан-Заде, повернув на последнее, расхохотался. Долго все мы хохотали, развивая это слово, которое до – (л. 200)вели до последних размеров, и под конец сказал мне: «Мулудец! Я скажу хану, Вы что большой шутник». И, продолжал Хан-Заде, что он вот когда бывает при отце и когда шутя говорят похабщину, то он их не слушает. «И видали ли хоть раз, чтобы я улыбнулся? – спросил он Мирза-Хакима и меня. – Хану, отцу моему, ничего не надоедает, удивительный человек». На это Мирза-Хаким сказал: «Действительно, Хан-Хазрет – уди(л. 200 об.)вительный человек. Вот уже более 2 месяцев продолжается праздник, и он каждый день посещает тамашу, точно так, как моления, предписанные Богом».
«А сколько еще Вы проживете здесь, в Кокане?» – спросил Хан-Заде. «Хотелось бы уехать домой. Не знаю, когда кончится здесь праздник. А еще может продолжаться два месяца?» – спросил я. «Если будет два месяца, то мы здесь умрем. Я думаю, если Бог велит, кончится через месяц, а впрочем, (л. 201) трудно знать, как будет ему угодно» <, – ответил Хан-Заде>.
Когда кончился обед, тогда Хан-Заде пригласил нас в следующую комнату, где был его кабинет. У стены налево у окна стоял складной стол, присланный ему генерал-губернатором, на котором были разные бумаги, ящики и другие вещи. На стене у стола висело несколько золотых карманных часов. Налево от двери висели стенные часы с женской фигурой сверху. Хан-Заде сказал, указывая на (л. 201 об.) них: «Испорчены, не ходят. Когда ходят, то глаза женщины шевелятся. У меня много часов, но они все оставлены мною в Андиджане». На стене против двери была музыка, сделанная вроде часов, но только вместо часов были бумажные рисунки и железная дорога, а при заводе они двигаются. «Музыка эта испорчена. Здесь есть отличный мастер, который хорошо исправляет, я ему отдам».
На раскрашенном потолке висели два зеркальных шара: один довольно большой, а другой маленький. Два окна тоже были занавешены кисеей. Была еще дверь в следующую комнату, на стене висела золотая шашка с галунным кушаком.
Пришел сын акробата лет 6–7, тот самый мальчик, который просился играть на канате. Мальчик, обратясь к Хан-Заде, говорил, что он искал его в Андиджане, (л. 202 об.) но не мог его найти: «Вы уехали оттуда». Показывал, как он будет ходить на канате, и пропел стихи, которые будет петь, когда войдет на канат. Все с удовольствием смеялись и подали мальчику шампанского, сказав, что это сахарный чай. Он выпил, и ему дали халат. Мальчик сказал, что он видел Хан-Заде во сне, который подарил ему барана, которого оставит у себя, обещаясь отдать ему после. Все опять смеялись и удив(л. 203)лялись находчивости мальчика.
Хан-Заде говорил, что он желает выстроить в Андиджане дом и казармы. Потом разговор опять перешел на кабриолет, и тогда Хан-Заде сказал: «Я завтра повезу отцу показать его и скажу, что сзади сделана надпись генерал-губернатора: “Подарена генерал-губернатором Хан-Заде”. Тогда отец мой отдаст его мне».
Когда я сказал, что там такой надписи нет, то Хан-Заде сказал, что отец, увидя тамгу, поверит, что надпись генерал-губернатора. (л. 203 об.) Когда Хан-Заде взял мою кепи и надел на меня, я спросил его, есть ли у него такой кепи. На это он вполголоса сказал мне, чтобы как-нибудь пришел вечером, и он мне покажет все русские одежды, и прибавил, что он пришлет за мной.
От Хан-Заде мы поехали, на минуту заехали домой, во дворец к хану. У ворот сказали нам, что наиб болен, встретил нас Мулла-Турды-Алий. Привел на место, (л. 204) где строится новое здание для хана. Мы, подходя к самому дворцу, повернули налево, в маленькую калитку, и вошли в сад, где ходили русские гуси и утки. Мы подошли на фундамент со сводами колонны, нас пригласили наверх.
Длинное, кое-где с русскими окнами, двухэтажное высокое здание с большим балконом в нижнем этаже, довольно высоким от земли. Когда вошли на(л. 204 об.)верх, то увидели нас женщины и вышли на балкон[354]. Они присели, прикрытые решеткой, смотрели все время на нас. Охотнее всех смотрела одна прекрасная брюнетка.
Мулла-Турды-Алий спрашивал совета, сколько комнат сделать. Если сделать одно большое зало, то для маленьких комнат не будет места. Ему хотелось сделать одну большую и несколько малых (л. 205) комнат. Ему Б.М. говорил, что надо начертить предварительно план на бумаге, а потом по нем строить и дом. На это он сказал, что он этого не понимает, и лучше бы было, если генерал-губернатор <пришлет> одного мастера. Мерили верх, и оказалось длины 381/2, а ширины 22 аршина.
Тут сказали, что слышно игру на трубе, т. е. возвращается хан. Спустившись, мы вышли из калитки. Тогда Мулла-Турды-Алий пригласил (л. 205 об.) нас зайти в дом направо, где разноцветные окна достаточно ясно освещали комнату. Длина комнаты 24 шага, а ширина – 12. Стояли обитые клеенкой множество столов и длинных скамеек, покрытых красивым сукном. Направо и налево было по 4 окна. Передняя длиною 11, а шириною 12 шагов. Потом вошли налево от передней, где тоже были столы и скамейки. Датха говорил, (л. 206) что раз угостил своих гостей в этом <доме> по-русски за столом.
В это время сказали, что едет хан. Мы смотрели в окно и увидели преважно поднимающегося по длинной ровной лестнице человека, который оказался казначей. Сам хан ехал верхом, лошадь его вели под уздцы два человека, а впереди его лошади шел Хан-Заде. Хан был одет в меховой желтый халат с открытым (л. 206 об.) воротником. Датха побежал к хану и шел у его лошади. Мы пошли. Нас сопровождал Мулла-Турды-Алий и, когда вышли, пригласили посмотреть на канатную игру. Так как был вечер, то мы просили отложить до завтра и поехали домой. Датха повез подарки хану. Русский обед очень понравился хану, и он все ел с удовольствием[355].
(л. 212) 24 февраля
Приезжал сегодня младший сын брата хана Султан-Мурат-бека с двумя почетными людьми. Он прислан отцом, во-первых, спросить наше здоровье и, во-вторых, пригласить нас сегодня на обед. Молодой человек не отказался и от вина и выпил одну рюмку, что сделали и два почетные лица, приехавшие с ним.
После их приехал с визитом мехтер. Он рассказывал (л. 212 об.) между прочим, что приезжают из Ходжента, Ташкента и Самарканда мусульмане. «Я их всех по возможности удовлетворяю, но приезжают и такие вот, например, <как> теперешний киргиз, показывает бумагу – вид свой, данный ему ходжентским уездным начальником на свободный проезд в Кокан и обратно, и требует с своих родичей удовлетворения за то, что он внес подать за них в Ходженте. Просьба его совершенно несправедливая. Нет, он кричит, (л. 213) на суд казиев не соглашается. Вот в таких случаях я бы писал Вам», – обратился он к Мирза-Хакиму. Киргиз, приехавший из Ходжента, пятидесятский Чапкульского аула, Дос-Мухамед имеет от ходжентского уездного начальника свидетельство, что он внес кибиточную и дорожную повинность за 1871 год всего 167 рублей 121/2 копейки. А теперь он хочет часть внесенных денег взыскать с своих родичей, кочующих в коканских владениях. «Я, – говорил Мехтер, – ни(л. 213 об.)сколько не хочу винить русских начальников, а виню самих мусульман, несправедливо водящих тяжбу».
Мы были у Султан-Мурат-бека, обедали, где он сам, по обыкновению, не был и явился уже после обеда. Он говорил, что желал бы послать в Ташкент двух своих людей для обучения столярному мастерству.
Мирза-Хаким, вернувшись от хана, рассказывал, что Хан-Заде сегодня утром показывал кабриолет хану, который сейчас же приказал в нем поездить и (л. 214) потом велел отдать кабриолет Урманбеку, на что Хан-Заде немедленно согласился. Потом просил Муллу-Турды-Алия, чтобы он доложил от себя хану, что у этой арбы есть пружина, которая на неровном месте отбрасывает человека, а тем более маленького. Когда доложили хану, то он просил Хан-Заде сесть в кабриолет и поездить на неровном месте. Хан-Заде поехал и действительно едва не упал. Тогда хан сказал, что для Урманбека эта арба не го(л. 214 об.)дится, и оставил ее Хан-Заде. «Вот какой хитрый Хан-Заде!» – сказал Мирза-Хаким.
При нас состоит человек 28 вроде почетного караула, в том числе 2 офицера. Один из них, когда сопровождает нас по городу, едет впереди, потом с ружьями в руках едут несколько человек, потом опять офицер, около которого идут пешие иногда два, иногда четыре человека, тоже с ружьями. Когда мы дома, тогда и у дома ходят часовые с ружьями. Когда (л. 215) выезжаем или приезжаем куда, у ворот как конные, так и пешие делают на караул по команде офицера.
«На плечо!» – он командует: «Чаб ян» (чаб – левая, ян – сторона), «На караул»: «Чапат хам сыдау». Когда говорит «чапат», то берут на плечо, когда «хам», тогда ружье спускают вперед, держа на караул; когда «си», тогда пальцы левой руки вытягиваются, а «дау» – вытягивает обе руки с ружьем вперед[356].
(л. 216) 25 февраля, пятница
Мы поехали покататься по городу. Мирза-Хаким-датха поехал к хану. Мы катались по таким почти узким улицам, как ташкентские, но только чуть шире и не грязным. Проехали мимо бани, которую выстроил хан для народа. Когда я спросил, берут ли деньги, ехавший с нами человек отвечал: «Да, берут, и деньги поступают в вакуф мечети». Лавки очень красивые и, хотя день был не базарный, народу было довольно много.
Приехал к нам с приглашением отца сын наманганского Мамадамин-бека. Когда мы приехали к нему, он любезно встретил нас на дворе и пригласил в комнату. В комнате стоял накрытый разными сластями стол с несколькими бутылками и несколько стульев. Окна были стеклянные, и в камине горели угли. Хозяин рассказывал, что в молодости пил очень много: бузу и водку, был один ура-тюбинский мулла, который говорил, мол, я не могу сгореть, никто не сможет нас трогать, отец большой человек, мы едем за город в Куранче и там с утра до вечера мы пьем. «Вы не привезли мне, – спросил он датху, – бальзаму?» Датха извинялся и говорил, что он забыл. Он выпил две рюмки хересу и одну рюмку красного вина. Потом он рассказывал, что у него есть одна рука и нога. «Я не чувствую, – говорил он, – ни руку, ни ногу, на ноге есть опухоль, не болит». «Нет ли у Вас лекарства?» – спросил он. Б.М. обещался прислать ему из квартиры для натирания мазь. Он очень благодарил его и сказал, что он никогда не забудет, будет его помнить. Б.М. рассказывал ему, как можно [неразб.], как натирать все. (л. 216 об.) «Здешние таибы[357] ничего не понимают, русские таибы знают хорошо. Вот, например, теперь заболел у нас один большой человек, весь в опухоле, все шею опухло, местный не знает, чем лечить. Хан не обращает внимание, служишь ему, служишь, заболеешь, он тебя забудет. Нет, ему бы следовало держать хорошего таиба, который бы лечил его близких. Я очень рад, – говорит стрик-бек, – что он сегодня свободен, каждый день в поле, каждый день в поле, а каждый вечер опять [неразб.] хан смотрит пляску мальчиков. Это продолжается более 2 месяцев. Только ночью приходишь усталый домой и сей же <час> ложись спать, утром рано опять к нему и опять с ним едешь в поле, вечер опять у него». Мирза-Хаким <в> свою очередь рассказывал, что утром иногда встает генерал-губернатор, сейчас является к нему таиб, смотрит его, слушает: нет ли у него внутри какой-нибудь болезни, когда все посмотрит, тогда он садится заниматься делами и всякий день с утра до поздней ночи занимается все делами. В неделе три раза принимает просителей и просьбу каждого сам читает и сам делает потом распоряжение, у русских даром никогда не сидят и не принято сидеть. (л. 217) Бек спросил, довел ли до Ташкента Фашин яка. Мы его не поняли, тогда он сказал: «С высокий женой приезжал он сюда и увез отсюда в Ташкента яка». Рассказывал, что яки никогда не живут там, где тепло. Нужно для них голодная страна, нужно их держать летом в горах. Як никогда в снегу не тонет, какой бы глубокий ни был снег. Лошади и вся прочая скотина тонет в глубоком снегу, а як не тонет, почему киргизы, кочующие около гор, имеют яков и ездят они на них зимою. Б.М. обещался ему прислать из Ташкента дюжину <бутылок?> бальзаму. За что он чрезвычайно был рад и благодарил его.
Обед был приготовлен человеком Мирза-Хакима Мусабеком; вездесущим мы прозвали его потому, что он везде, куда бы мы <ни> пошли, приглашается готовить обед.
Сегодня младший сын Султан-Мурат-бека, который [неразб.] знает, послал за папиросами и за бутылкой вина.
Вечером, в 11 часов Мирза-Хаким вернулся от хана и сообщил нам, что хан при нем отдал приказание завтрашний день принять нас махрямскому беку. Когда Б.М. спросил Мирза-Хакима, что он, быть может, не поедет к нему, то Мирза-Хаким сказал, что это нельзя, потому что это желание самого хана.
(л. 218) 26 февраля, суббота
Утром Мирза-Хаким, отправляясь к хану, зашел к нам и спросил Б.М., поедет ли он сегодня на приготовленный обед. «Нет, нет», – ответил на это Б.М. «На что?» – возразил Мирза-Хаким, сказав по-русски. «Не хочу и не поеду, так и доложите хану», – сказал Б.М.
В 11 часов вернулся датха и долго ничего не говорил, потом мало-помалу развязывался и начал: «Самое лучшее – застрелиться, нигде нет мне покою, все неудовольствие, неудовольствие. Хан сегодня рассердился на меня и так сердился, что [неразб.] он меня, заподозрил, что я будто бы сказал Вам, чтобы Вы сегодня не поехали к беку. Я это разве Вам говорил? Кажется, нет. Он вспомнил старое; тогда приезжал сюда Бердукул, которому хан предложил остановиться у мехтера, а он остановился в моем доме. “Отчего это? Отчего гости никуда не едут? – спросил он меня. – Скажите-ка мне, кто приятель русским: я или Вы?” – спросил меня[358] хан. “Все: и дом, и имущество, и сам я принадлежу Вам”, – сказал на это я[359]. “Нет, нет, Вы отвечайте, кто приятель русским: я или Вы?” – опять спросил меня[360] хан. Я ответил ему: “Вы, и я, ваш слуга”. – “Думаете, что если Вы не будете у Мулла-Магруфа, – говорил хан, – то я отниму от него должность? Нет, этого не будет, ошибаетесь. Я приказал ему пригласить гостей; будь не будь это, мне все равно”. Когда я вышел от хана, – говорил Мирза-Хаким, – то я видел у кибитки его (потому что хан был за городом в поле) Хан-Заде, который был, видно было по лицу, очень опечален. Вероятно, все слова отца слышал он. (л. 218 об.) Когда распинал меня, многие – Мулла-Турды-Алий и другие – испугались хана и скрылись. Все, что говорил хан, никому не можешь передавать, потому что обвинят меня же самого. Служил, служил ему и дом для пользы его же выстроил, а он вместо награды обижает. Решительно ничего не понимает, и никто его не любит». «Согласитесь, – продолжал он, – разве можно, не занимаясь своими делами, каждый день ездить на тамашу, на тамашу. На что это похоже? Только ему одному это может не надоесть. Это продолжается, слава Богу, три месяца. Кажется, можно бы было оставить. Нет, он не оставляет. Кажется, письмо, присланное ему Якуб-беком, он совсем не читал и передал Исса-аулие. Исса-аулие читал и хотел мне передать содержание этого письма. Вот за такую, значит, его беспечность выгнали его два раза из Кокана. Посмотрим, эти же приближенные, как, например, вот этот Мулла-Магруф, постараются выгнать его из Кокана. Подал ему письма генерал-губернатора, он (хан) прочитал и завернул. Разве этак можно быть ханом? Он бы, если был умный человек, призвал бы меня, посоветовался бы и сказал бы написать ответ. Нет, этого не делает. Прочитал письма и поехал опять на тамашу. Меня больше всего удивляет, что он обратил внимание на Бердукула, что он остановился у меня в доме. Что же тут предосудительного? Он не посланник и не важное лицо!»
Рассказ его мог бы еще продолжиться, если бы не доложили, что пришли Атабек к нам и Сарымсак-Ходжа. Пригласили их и разбудили Б.М.
(л. 219) Атабек после обыкновенных приветствий обратился к Б.М. и спросил его, не пора разве ехать к Мулла-Магруфу. На что он отвечал: «Я к нему-то не поеду, не хочу ехать». Атабек и Сарымсак-Ходжа – оба посмотрели на датху, который сидел ни в чем не винный в этом деле, и смотрел он прямо на них. Мне было очень жаль его в эту минуту. «Конечно, не надо ехать туда, куда человек не расположен», – сказал Атабек. И повторил эти же слова и Сарымсак-Ходжа. «Куда душа не лежит», – прибавил Б.М. Если так, то надо послать к нему человека, сказать, чтобы он не ждал гостей. «Да вот, – прибавил он, – пусть зайдет ко мне человек, который поедет к нему. Я ему скажу несколько слов». Человек явился. Он сказал ему: «Мулла-Магруфу скажи, что гости сегодня не могут быть у него и, когда поедут, тогда мы дадим знать ему заблаговременно». Человек доложил ему, что там все готово, пересчитал лиц, там ждавших; были в том числе и мехтер, и Миралим-Хаджи. «Ну, ничего, сами съедят приготовленный обед». Когда я перевел эти слова Б.М., то он сказал Атабеку, что он к нему вовсе не поедет. «Ну да, так и будет: если пошлем человека, значит, будете, и если же не будете, значит, человека не пошлем». Когда Б.М. спросил здоровья Сарымсак-Ходжи, он ответил: «Я старался сблизить двух царей, [неразб.] сблизил и теперь, вспоминая эту дружбу, радуюсь, и народ радуется. Дай Бог, чтобы дружба осталась бы навсегда». На это Б.М. <сказал>: «Если узел крепко связан, то никто не может его развязать. Так и дружба».
Атабек и Сарымcак-Ходжа ушли, приглашали нас туда, куда нам желательно. (л. 219 об.) После ухода их Мирза-Хаким говорил, что вот этот, который сидел здесь (Сарымcак-Ходжа), «первый враг мой и враг хана». Я его спросил, что он, кажется, тесть хана. «Какой тесть?! Его дочь хан прогнал после взятия чрез два дня. Это разве тесть?!»
Мы остались вдвоем. Он говорил мне: «Сегодня вечером мы с Вами поедем вместе, и хан спросит Вас, отчего Б.М. не был в гостях. Вы скажите, что он нездоров». Потом говорил: «Нет, это опять не годится. У меня голова кругом, точно сумасшедший, в голове ничего нет. Если бы он сам поехал сегодня вечером, было бы хорошо. Нет, это плохо, не годится, потому что и тот, и другой – люди горячие, друг другу не уступят. Будет тогда большой скандал, будет, видите ли, он (хан) наверно спросит его, отчего не был он в гостях. А он (Б.М.) ответит: “Я не мальчик, меня никто не учил, я сам не поехал и не хочу ехать”, и тогда пойдет… Лучше поезжайте Вы, и я поеду, но только что́ ответить хану, когда он спросит, отчего не были? Отложим до вечера, посоветуемся с ним и поедем в четверг».
Вечером, когда Мирза-Хаким говорил Б.М., то получил ответ: «Поезжайте и скажите, что я старше Вас и что я не мальчик слушаться Вас. Я не прислан собирать дрянные халаты. Если бы даже порядочный халат, а то дают дрянные [неразб.] неуважения» и прочее.
Мирза-Хаким не поехал к хану[361].
(л. 221) 27 февраля. Воскресенье
В 1/2 второго мы поехали смотреть канатные удовольствия, потому что говорили, что там готово; по приказанию хана канат протянут близ того места, где мы должны будем сидеть. По приезде туда пригласили нас в известное нам помещение, где мы сидели раньше. Приготовлены были одно кресло и стул, подали потом чай. Только двоим удалось сегодня ходить на канате, и все они делают разные упражнения одинаково. Не доезжая до урды[362], на площади, налево у стены стоят под навесом пушки, а перед ними две русские телеги; на одной из них была бочка. Тут же стояла тоже русская телега, на которой была зеленая пожарная машина. Сегодня их почему-то не было. На площади кругом казармы, так нам сообщили.
Канат невысокий и протянутая проволока, по которой ходил акробат, недлинная, сажени 11/2, не больше. Входя наверх, акробат начинал сначала петь какие<– то> непонятные стихи, потом, приглашая зрителей следовать за ним, делает салям, после которого, смаху садясь верхом на проволоку, встает на ноги. Это продолжается несколько раз. Потом идет по канату, попеременно держась на одной ноге, качая другую.
Когда два акробата кончили и должен был влезть следующий, мы сказали, что пора поехать в поле к хану. Раньше, когда выезжали из дому, Мирза-Хаким послал к хану человека доложить об нас, что мы после каната поедем на тамашу. Мы ехали туда; по дороге то и дело приходилось нам останавливаться, пропуская арбы, возвращающиеся из тамаши домой с пассажирами. Тут ехали и коканские дамы, и сарты. Они с большим (л. 221 об.) любопытством рассматривали нас; некоторые, более смелые, приподымая спущенные на лица черные волосяные покрывала, рассматривали и говорили друг другу что-то тихо, указывая пальцами на нас.
Наконец выехали за город; тут направо помещались в временных своих лавочках сарты с чаями, лепешками, пельменями и другой едой. Налево – пешие, арбы и верховые, толкаясь, пробирались в ворота города. За воротами очень близко стояли кибитки Хан-Заде и других его лиц. Мирза-Хаким сошел с лошади и мы сделали то же и пошли за ним.
Не доходя до кибиток, нас встретил Исса-аулие, которого просил Мирза-Хаким доложить об нас хану. Он сказал, что докладывать не нужно, потому что он сам знает о нашем[363] приезде. «Идите поздоровайтесь», – сказал он.
У одной кибитки несколько человек боролись; кругом их стояли с айбалтами 5 человек и 1 человек с палкой. Прямо стояли три кибитки, налево от нас, против кибиток стояли смирно человек 20 с ружьями, держа на плечо. Они были в разных костюмах: кто в красном, кто в черном, кто в синем; у одних были папахи, у других – длинные черные шапки-мерлушки, у некоторых – суконные высокие шапки с обложенным бобром или мерлушами.
Кругом большой, образовавшейся площади стоял народ. У кибиток сидели люди в чалмах. Мы долго искали глазами самого хана и спрашивали друг друга: «Где он? Где он?» Наконец, подойдя ближе к кибитке, мы увидели его сидящим в кибитке на медвежей шкуре, высунув голову. По левую сторону кибитки лежали сложенные в три кучки халаты. Мы подошли ближе к нему и поклонились ему в шагах 10. Хан кивнул головой и пригласил ближе рукою. Тогда он, ласково улыбаясь, протягивая руку Б.М., сказал: «Поздороваемся по-Вашему, дайте руку». Хан говорил, что мы опоздали немного. «Скачка кончилась, теперь посмотрите борьбу. Садитесь сюда, ближе, в тень, посмотрите», – сказал нам хан. Он указал место у кибитки, на ковре. Б.М. сказал, что он предпочитает (л. 222) стоять на ногах. Тогда хан сказал, что стоять на ногах трудно, и приказал приготовить место у другой кибитки, где есть возвышенное место, которое может служить вместо стульев. Нас святой усадил на ковер и одеяло.
Люди боролись; победивших награждал один молодой человек, по приказанию хана, серебряными монетами и халатом. Издали подошли брат хана и, за ним, Хан-Заде. Почтительно они поклонились хану и прошли молча мимо нас. Брат хана прошел куда-то за кибитки, Хан-Заде пошел к кибитке, где сидели несколько человек, и сел правый близ двери. Он долго там не остался, встал и подошел к нам. «Издороф, издороф?» – спросил он по-русски. Потом спросил по-своему, как мы живем, не скучно ли, и прочее. Он сел подле нас. «Мне следовало быть у Вас, но я очень занят. Простите меня, пожалуйста», – сказал Хан-Заде. «Вот эта арба, оставшаяся от предков наших. Наше удовольствие. Не знаю, – говорил он, – когда будет конец этой тамаше». И тихо продолжал: «Хана отложим в сторону, но народ глуп, каждый день с утра до вечера выезжает сюда, точно им нечего делать. У меня в Андиджане ни борьбы, ни скачек не бывает, я этого не допускаю. Разве только в год раз или два, и то в большие праздники». Я сказал ему: «Мубарак (Поздравляю)». – «С чем поздравляете?» – спросил он. «С арбой», – сказал я. «Да, да», – сказал он по-русски. Потом сказал по-русски: «Я учин, учин, – и продолжал по-своему, – рад, что досталась арба мне. Я боялся, думал, что я лишусь ее, и думал написать генерал-губернатору и сказать, что я лишился подаренной арбы, и просить его, чтобы он мне прислал другую такую же».
(л. 222 об.) «Я каждый день вечером, – продолжал он, – проезжаю в этой арбе в урду (дворец) и еду всегда шибко, рысью. Все люди мои скачут за мною. Лошадь эта очень шибко идет рысью, люди больно отстают от меня». – «Арыки и мосты не мешают скорой езде?» – спросил его я. «Нет, я исправил по дороге все арыки, мосты и езжу каждый день», – сказал Хан-Заде.
Мы заметили, что он в сартовских сапогах, сшитых, впрочем, довольно хорошо и с большим каблуком. Я спросил его, отчего он не носит те сапоги, которые шили ему в Ташкенте. «Не ношу, потому что, когда я выезжаю в поле на тамашу, тогда я скачу с козлом. Жалко те сапоги, они могут замараться в бараньей крови. А эти, – указал на свои, – ничего». «Знаете ли, – говорил он тихо, – я ездил в Ташкент, все, что видел, все, что слышал, все ушло даром. Что делать…» Не докончил, потому что сидевший между нами Б.М. спросил что-то, и тем наш интересный разговор прекратился. Потом Хан-Заде, видя, что он со мной не сможет здесь разговаривать, спросил меня, почему я не зайду к нему вечером. Я сказал, что я не смею беспокоить его, потому что он возвращается из тамаши очень <поздно> ночью.
Вы приезжайте ко мне между шестью и семью часами вечера, мы с Вами поговорим тогда[364].
(л. 233) 5 марта
В 11 часов утра мы выехали из Кокана. Провожали нас до ворот: Аулие, Мулла-Турды-Алий, два коканские офицера, русский купец, Мирза-Хаким, Ибрагим-джан и еще несколько человек, которых поименно не знаю. Мирза-Хакима хан желал видеть еще раз, и потому он не поехал с нами и остался в Кокане до вечера и хотел догнать нас на Биш-арыке. Сарымсак-удайчи, тот самый, который был в Кашгаре, поехал провожать нас, по приказанию хана, до самой границы и раньше ни за что не хотел вернуться. Русский купец, который провожал нас до первого кишлака, Найманчи, отстоящего от Кокана примерно в 10 верстах, – он по дороге рассказывал, что в Кокане по возвращении Хан-Заде из Ташкента был слух между торговцами, что генерал-губернатор будто бы подарил Хан-Заде Кашгар, и спрашивал меня, правда ли это. Он рассказывал, что будто бы кашгарский Якуб-бек присылал хану письмо и просил его отчеканить мелкие серебряные монеты, потому что в Кашгаре серебра нет, монет нет, а ходят там китайские ямбы. На вопрос мой, присылал ли Якуб-бек ямбы для обмена, он ответил: «Нет». Дальше он рассказывал, что все коканские беки много задолжали по случаю праздника. Праздник этот, говорят, стоит теперь уже более миллиона рублей.
(л. 233 об.) Дорога из Кокана до Найманчи отвратительная, изрыта от большой езды. Найманча – кишлак очень небольшой, несколько дворов. Тут приготовлены были для нашего экипажа лошади. От Найманчи дорога пошла лучше. От Найманчи[365] до Биш-арыка[366], одни говорили, 4, другие говорили, 41/2 таша. На Биш-арык мы приехали в 4 часа, встретил нас полный старик, выехавший из Кокана по приказанию хана для провода нас до коканской границы. Мы остановились там же, где и в первый путь. Дом состоит из двух сакель, в одной, налево от передней, стоял посредине комнаты большой стол с разными сластями, а налево лежали на полу ковры и одеяла. В этой и другой комнате по одному окну, заклеенному в месте стекол бумагой. Мы заняли комнату, которая направо, а для Мирза-Хакима оставили комнату налево. Утром, пред выездом из Кокана, нам секретно сообщил Миралим-бай, что от хана Мирза-Хакиму готовится инхам-намэ о производстве его в чин парваначи. Мы ждали его долго, он не приехал, и поэтому поздравления его отложили до утра.
Кишлак Биш-арык довольно большой, <…>[367]
(л. 235) 5 марта. Креп[ость] Махрям в Коканском ханстве.
Рассказал о поездке в Кашгар Сарымсак-удайчи[368].
(л. 237 об.) Я возил с собою 250 бухарских самых лучших халатов и раздал по дороге людям Якуб-бека. Даже некоторые, увидев дорогие халаты, отказывались брать их.
Мне рассказывали в Аксу, что там был какой-то русский, которого Якуб-бек приказал вызвать из квартиры в соседний сарай, а над квартирой его сделал маленький значок. Когда проходили его войска, он приказал стрелять там, где есть знак. Они палили. Это он делал для того, чтобы обратить внимание русского на свои войска.
(л. 234) 6 марта
Выехали рано утром, на улицах почти никого не было[369].
(л. 241) 4 мухарряма, т. е. 1 апреля (среда), в честь праздника, даваемого Сеид-Мухамету – Урманбеку, делал скачку Сеид-Мухамед-Султан-Мурат-бек, называемую куна пайгу, что значит по переводу «ночлег-скачка», т. е. лошади были отправлены на сборное место, откуда должны были скакать, накануне скачки вечером на ночлег; потому называется «ночлег-скачка»[370].