Быть и прожить в Ташкенте[15] – не значит знать всю Среднюю Азию. Ташкент – это преддверие той таинственной Средней Азии, в которую, как известно, еще недавно с весьма большим пожертвованием едва удавалось проникнуть европейским смельчакам.

Приехав в Ташкент, мне хотелось поскорее заглянуть за Сырдарью, в тот центр земного шара, из которого, по словам правоверных, управляется весь мир: я (л. 1 об.) говорю о Самарканде[16], древней столице Согдианы[17], Мавераннахра[18] и некогда грозной Тимуровой империи[19]. Случай не замедлил представиться, вскоре по приезде в Ташкент я должен был ехать в Самарканд. Мне предстояло два пути: или ехать прямым путем через Чиназ Голодною степью, или проехать через Ходжент[20], Ура-Тюбе[21] и Джизак[22]. Я избрал последний путь. Путь не новый, почтовая гоньба по нем была устроена еще во время Военного Губернатора Романовского[23], и только по отдаленности (л. 2) этот путь не признан официальным.

На дворе уже стоял сентябрь на исходе, но дни были еще жаркие. В день выезда моего из Ташкента было довольно жарко[24].

Солнце пекло неимоверно. Над городом неподвижно стояли облака пыли. Выбравшись за черту садов, окаймляющих город, дорога полого спускалась к долине реки Чирчик[25].

Чирчик – небольшая горная речка в долине Чаткаля[26], в Боролдайских горах[27] и впадает в Дарью[28] близ Чиназа[29]. (л. 2 об.) Вследствие быстроты течения реки у туземцев в обычае переезжать ее либо на заре, или под вечер. Мне пришлось переезжать речку около шести часов вечера, и вода в некоторых местах доходила по ступицу тарантаса. Выбравшись из воды, дорога некоторое время шла по гальке, потом перешла на шоссе, устроенное уездным начальником Кураминского уезда.

Дорога до первой станции Кара – (л. 3)Су[30] не представляет собой ничего особенно замечательного. Гладкая степная поверхность то и дело меняла свою физиономию от возделанных полей и небольших кишлаков[31]. Множество арыков, пересекающих окрестность, свидетельствуя о богатстве почвы, в то же время говорят за густое население края. Несколько курганов, как кажется, искустных[32], разбросаны в недальном расстоянии от дороги.

За станцией Карасу, предшествующей урочищу Тойтюбе[33], у дороги возвышается довольно значительный (л. 3 об.) холм Чун-тепе. Против него, вдали, к северо-востоку тянется горный кряж, называемый туземцами Биляу-тур[34], опускающийся возвышенностью Кайнарим Сырт[35].

Тойтюбе мне пришлось проехать ночью около 10 часов, и потому за темнотой я не мог хорошо разглядеть только что возникавшей столицы Курамы[36]. Далее мой путь станции две прошел ночью, и я не в состоянии был ничего различить из окружающего; помню только, что между первою и второю (л. 4) станциею мне довелось ехать верст 10 по дороге, усеянной галькой. На огромном протяжении с северо-восточной стороны дороги тянулся футов 50 высоты длинный обрыв. На станции я узнал, что это обрыв реки Ангрен[37], впадающей в Дарью. Весной и осенью эта речка, разливаясь на довольно широкое пространство, в состоянии оросить небольшое количество земель проводимыми из нее арыками.

К восходу солнца (л. 4 об.) дорога нас привела к весьма длинной группе гор, общего названия которых не все обитатели знают. Вопросы мои к ямщику, что это за горы и где станция, остались без ответа.

Для того чтобы попасть на станцию, пришлось объехать южную сторону горного кряжа верст на 15. Выбравшись на противоположную сторону, <я>[38] с напряженным вниманием следил за станциею. Испытавшись[39] прелести почтовой езды, должно быть понятно (л. 5) чувство проезжего, утомленного пятичасовой ездой[40]. Версты за три до станции лошади мои совсем пристали[41]; пришлось послать за свежими лошадями. Подобного рода приключения в Туркестанском крае не редкость. Сплошь и рядом на станции, когда запрягают, лошадей едва можно удержать; с половины же пути лошади начинают приставать, а за версту-две и более до станции, где вот-вот (л. 5 об.) надеешься свободнее вздохнуть, лошади останавливаются, и никакими средствами не заставите их идти дальше. В таком положении приходится сидеть весьма долго, пока со станции заблагорассудят выслать лошадей на помощь. Этому удобству весьма много содействует и то, что расстояние между станциями, официально считающееся от 15 до 35, а в действительности выходит от 25 до 50 <верст>. Впрочем, подобную прекрасную перспективу не всем приходится испытывать, сильных (л. 6) мира сего[42] возят не хуже, чем в России, по 10 и 12 верст в час.

Утомленный ожиданием возвращения ямщика, я отправился сам на станцию. На полдороге попались лошади, обязанные вывести мою фуру из заблуждения. Пока люди привезли ее на станцию, я успел уже ознакомиться с окрестностью станции. Джанбулакская станция[43], устроенная на разва(л. 6 об.)линах коканского[44] кургана, стоит в горах. С почтового тракта, проходящего у подошвы гор, за группой небольших гор ее совсем не видно. В настоящее время в Джинбулаке[45], кроме покинутого здания коканского пикета, в котором поместился станционный двор, никто не живет, хотя несколько одиноко растущих деревьев, а также высохших пней деревьев и следы небольших арыков ясно говорят о том недавнем прошедшем, когда тут было поселение. По (л. 7) словам ямщиков из туземцев, здесь во время коканского владычества был узбекский кишлак Джанбулак. Горный кряж еще недавно составлял в нашем административном делении границу Ходжентского и Ташкентского уездов. Ныне же, когда из Ташкентского уезда образовался новый Кураминский[46], Джанбулакские горы вошли в состав Кураминского уезда, а границею Ходжентского уезда назначена Сырдарья. Замечу, кстати, что это новое административное деление приш(л. 7 об.)лось далеко <не> по духу населению этой местности. По рассказу туземцев, Ташкент с кишлаками, лежащими по отрогу Александровского горного хребта[47], идущего к Дарье и известного у местных жителей под названием Джанбулакские горы, составлял район Ташкентского бекства и попеременно то находился под властью Кокана, то Бухарского эмира. От этих же гор начинался Ходжентский район, составлявший почти всегда часть Коканского ханства. (л. 8) Таким образом, с искони времени еще при азиатских владетелях обитатели кишлаков от Джанбулакских гор ведались с владениями Ходжента. Вследствие этого положения многие обитатели кишлаков десятками лет, заводясь хозяйством, поселялись сами в Ходженте, а сельское хозяйство свое вели по ту сторону Дарьи. В настоящее же время новое деление совершенно затормозило хозяйство. Многие из туземцев говорили, что прежде им очень (л. 8 об.) легко было ведать свои дела по бытности Ходжента; теперь же для решения дела надо ездить в Той-тюбу, резиденцию уездного начальника, отстоящую от них на 100 и более верст. «Прежде, – говорят они, – для того, чтобы внести подать или какое другое дело разобрать, нам достаточно было полдня, много – день, чтобы съездить в Ходжент и вернуться. Теперь же за пустым делом приходится тратить суток двое и более».

Подобное деление, конечно, не могло остаться (л. 9) бесследным и для хозяйства туземца. Настоящее положение поставило его в двойную зависимость. Первую – в отношении материального, т. е. в делах домашних[48], как то: приобретении разных вещей для домашнего обихода, а также сбыте произведения своего хозяйства, он вследствие географического положения и исторической жизни, заведенной предками, поставлен в зависимость от Ходжента. Для него съездить в неделю два-три раза на базар ничего не значит, дело обычное. (л. 9 об.) Вторую – в отношении административном он подчинен властям Той-тюбы, и потому теперь туземцу надо съездить и туда-сюда, а случись беда, что надо сделать неотложные закупки в Ходженте, в то же время его требуют в уездное управление. Что делать бедному поселянину, куда ехать? Два противоположных конца.

От Джанбулака до Ходжента считать два перегона, одна станция Мурзарабат[49]. Выбравшись из гор, дорога вела по длине между двух горных отрогов – к северо-востоку тянулись Джанбулакские (л. 10) горы, которые, подходя к Дарье, переменяют свои названия сперва на Шах Сефид[50], потом на Сарамшак Дауан[51] – прямо параллельно Дарье с запада на восток небольшим кряжем горы, называемой у жителей Дарьи по эту сторону реки Ходжент-Тау, а у жителей по ту сторону Дарьи – Могуль-Тау.

Приводимые мной в заметках несколько названий одних (л. 10 об.) и тех же гор делаются потому, <что> географические названия местности, которые приходится встречать на наших картах, весьма редко отвечают действительности. Странность эта, так резко бросающаяся в глаза при знакомстве с картами Средней Азии, объясняется отчасти небрежностью к работе и непониманием составителями карт условий страны. У среднеазиятца[52] нет понятий «горный хребет», «горный кряж». На языке новых гостей долины Сырдарьи, тюркских (л. 11) племен, существует три[53] понятия о неровностях земли: сыр – возвышенность, тау – гора.

Дикий сын степей поражается не протяжением горного кряжа, а высотой, и потому название у него получает не хребет, а гора, и это название у него не общее для всех близживущих обитателей – нет, здесь у каждого барона своя фантазия, один или несколько кишлаков или род называют гору одним именем, другие – другим, а у иных вовсе нет названия для (л. 11 об.) горы, спросишь: «Как называется вот эта гора?» – отвечает: «Тау, а что за Тау, сам не знаю». Кроме приведенных двух названий горной группы на Дарье против Ходжента, Могуль-Тау и Ходжент-Тау, приведу еще одни горы, в которых стоит Джанбулакская станция; у туземцев – обитателей правого берега Дарьи <они> называются Джанбулакскими горами, а у жителей по ту сторону гор – Кураминскими[54], в некоторых же кишлаках не знают никакого названия этим горам.

(л. 12) Те же воззрения относительно гор имеют и аборигены страны – таджики. Так, на юге Ходжента тянутся горы, которые Картографическое заведение Ильина окрестило названием Кашгар-Даван. На самом же деле таджики и тюркские племена говорят, что Кашгар-Даванские горы начинаются от Оша к востоку. Горы же по сию сторону от этих мест не имеют общего названия. Всю горную страну этой местности называют тад(л. 12 об.)жики Кучистан (горная страна). Отдельные же возвышенности, точнее пики гор, имеют множество своих названий.

Весьма полезно было бы, чтобы ввиду сбивчивости существующих воззрений туземцев наши картографы при составлении карт приняли бы условно раз навсегда одни общие названия горным кряжам, хребтам и отдельным группам. Ведь есть же на картах хребет гор в Туркес(л. 13)<тан>ском крае, который идет к востоку от Аулие-Ата[55] и называется Александровским хребтом. Отчего бы всем горным группам и отрогам в крае не дать также своих названий. Предполагаемый способ переименования гор во многом был бы полезен, и тем более для официальной переписки. Эти названия много бы помогли ориентировке при изучении страны.

Добравшись к вечеру до станции Мурза-Рабат, последней станции к Ходженту, располо(л. 13 об.)женной у подошвы Ходжент-Тау или Могуль-Тау, заслоняющих Дарью и Ходжент от северных ветров, я торопился засветло доехать до перевоза на Дарье. До Ходжента считается 24 версты почтовым трактом. Прямым же, говорили мне туземцы, возможным для верховой езды, через горы, считают около 15 верст. Станция стоит одиноко в степи. Обитателей ее составляют одни ямщики, да казак – (л. 14)смотритель. Вблизи же от станции, верстах <в> 10–20, в горах лежат небольшие кишлаки узбеков и таджиков. Мурза-Рабат построен до прихода русских в край и, как указывает самое название, с целью доставить отдых и воду проходящему каравану. Еще и поныне у станционного двора сохранилось четырех – не то восьмиугольное здание в виде башни, в котором вместо дверей по сторонам четыре стрельчатые ар<ки>. В Средней Азии и вообще на всем мусульманском Востоке (л. 14 об.) по большим караванным дорогам всегда можно встретить не один рабат, а бесчисленное множество, и большая часть из них построена частными лицами для проезжающих. Корень этого обычая лежит в духе самой религии ислама. По его учению, каждый правоверный обязан между своими делами не забывать и богоугодных дел, в числе которых считается добрым делом постройка по караванным дорогам для проезжающих постоялых дворов, колодцев и т. п. Мне кажется, что (л. 15) обычай строить подобные здания хотя и освещен мусульманским законом, но он не ему принадлежит. Начало его надо искать в языческой религии семитических[56] и арийских народов. Постройка рабатов была у персиян, евреев и арабов, у них она вызвана географическим положением их страны, изобилующей безводными и безлюдными степями[57]. Мусульманство, поглощая все бесследно, приписало и себе это дело. Когда и кем построен этот (л. 15 об.) Мурза-Рабат, по развалинам сказать весьма трудно, нет никаких следов надписей. Судя по кладке здания, сложенного из жженого кирпича, ему можно дать лет триста, если не более. Обычай таджиков строить на караванных дорогах рабаты, встречаемый почти по всему Туркестану, привился и к кочевому населению края, составляющему совсе<м> другую расу – тюркскую. Мне нередко приходилось встречать в степи между Оренбургом и Чимкентом рядом с (л. 16) кладбищем небольшую саклю с двором или без оного и тут же колодезь. Гостеприимство кочевников в этих странноприимных домах доходит еще дальше. В каждой сакле, состоящей на лето из одной комнаты, я находил в углу небольшой очаг с вмазанным в него чугунным небольшим котлом и тут же вблизи полуразвалившийся шкапик около аршина вышины с несколькими деревянными ложками и таковой (л. 16 об.) же посудой. Правда, что все это нечисто, но всякий путник и за это уж благодарит правоверного. Нередко приходилось видеть, что пилигримы и другие путники по нескольку дней проводили в этих приютах. Постройки эти весьма уважаемы в народе. Они почитаются наравне с мечетями, и осквернение их считается великим грехом. Как ни возносилися мы над простою Средне-Азией[58], над грубостью ее (л. 17) нравов, а не грешно было бы и нам в этом случае взять пример с полудикого степняка Средней Азии, в особенности ввиду самого безотрадного положения люда, проезжающего степь Оренбургского ведомства. Не басни, сказки пишет бедный русский люд, проезжающий на службу в Туркестанский край: зимой негде отогреть окоченевших от холода рук, просушить мокрое платье.

Дорога от Мурза-Рабата к Ходженту, пере(л. 17 об.)секая в нескольких местах сплошные полосы в саженях 10 и более гальки идущих от северо-востока гор, огибает дугой Могуль-Тау и выходит к Дарье у самой середины подошвы этих гор, против Ходжента. Было уж очень поздно, когда я подъехал к Дарье. Несмотря на все желание, когда переводили паром с одного берега на другой, нагруженный моим тарантасом, я не мог рассмотреть расположенный по ту сторону Дарьи Ходжент. Густая (л. 18) полоса садов, скрывающая под своею тенью Ходжент, в темноте слилась в одну массу, и сквозь мрак казалось, что город завешан черной фатой. Нигде не видно было ни одного огонька, все спало глубоким сном. Лишь изредка эта мертвая картина оглушалась[59] протяжным, пронзительным воем собак то в одном, то в другом конце города.

На другой день я отправился осматривать город. Внешний вид Ходжента не (л. 18 об.) бросается особенно в глаза. Расположенный на правом берегу Дарьи-Сыра и закрытый сплошной массой садов, он замкнут для глаза туриста. По левую сторону реки его скрывает от путешественника Могул-Тау, простирающийся верст на 18 вдоль берега реки, а с правого берега – близ самого города[60]. Это положение между гор, защищающих го(л. 19)род от ветров, закрепило за Ходжентом между туземцами славу города вечной весны. Зима, по рассказам русских, бывает здесь самая короткая, месяца два, не более, и то проявляется она только в дождях, и редко выпадает снег. В феврале, иногда немного раньше уж завязываются почки на деревьях, а в марте – весна во всем блеске. Летом, говорят, жара бывает несносная. Долгое время после захода солнца воздух стоит удушливый[61]. Это объясняют тем, что (л. 19 об.) Могуль-Тау, представляющий совершенно голый <камень?>, заслоняя город от северных ветров <с> сильно накопившимся за день дождем, отражает жар. Вообще <в> летние месяцы, по словам туземцев, здесь приходится очень трудно, в это время здесь появляются болезни. Так, мне рассказывали, что в июне – не то в июле-месяце бывают дни, в которые жители ходят с повязанными головами, весь базар собирается с повязкою на головах (л. 20) по случаю общей головной боли. Этим рассказам о жáре в его последствиях едва ли можно не верить. Мне пришлось пробыть в Ходженте проездом более недели. В это время на дворе был сентябрь, жара никогда не спадала ниже 25° на солнце, несмотря, что в то же время почти постоянно изо дня в день дул ветер с гор. Сады Ходжента, ревниво скрывая его под своею[62] тенью, местами по берегу реки, местами выказывают свои привлекательные домики. (л. 20 об.) Надо заметить, что большинство этих домиков принадлежит русской колонии. Туземцы обыкновенно, обратно нашей привычке строить свои дома вперед, не скрывая их в деревьях, делают свои сакли по преимуществу между деревьями. По обычаю каждый из домохозяев заботится осадить свою хижину несколькими деревьями. Обычай этот хотя и достойный подражания, но внешней видимости туземным домам (л. 21) он не дает, глиняный цвет поглощает весь вид дома. Говоря вообще, постройка домов у туземцев не отличается по архитектуре внешним видом. На всех домах лежит один колорит. Даже такие дома, как дома бывших властей, крепость, дом бека, почти ничем не отличаются от сакли любого горожанина. (л. 21 об.) Для лучшего знакомства с городом я забрался в крепость, расположенную у самой Дарьи. Цитадель Хаоджаха[63] построена на довольно высоком искусственном холме. Землю для холма, как надо полагать, взяли тут же, сбоку. На выбранном месте стоит бывший бекский дом, занятый ныне уездным начальником, а рядом с ним выстроена небольшая церковь. Через площадь сто(л. 22)ит довольно порядочный базар. Ходжент во внутренном устройстве ничем не отличается[64] от других среднеазиатских городов[65].

Отсюда я отправился верхом, другого способа езды в Средней Азии <нет>, знакомиться (л. 22 об.) с туземными властями[66]. Первый мой визит был к достаточному Мулле Н…[67] Происходя из среды народа из таджиков, добрый старик крепко привязался к русским и твердо стоит за наши интересы, за что, говорят, не все в народе одобряют его, но старик неуклонно идет своей дорогой, и благодаря громадному значению в простом классе его руками или, точнее, его примером многие из туземцев на(л. 23)чинают исподволь нам подражать. Привожу случай, которому сам был я свидетель: признавая преимущество наших печек в домах <над> устраиваемыми у них в домах во время холода очагов для угля горящего, старик настойчиво просил г. Кушакевича[68] дозволить ему привести туземных мастеров поучиться у наших кладке печей. Не знаю, чем окончилось желание Мулла-Назара, но я вполне уверен и могу вперед сказать, зная (л. 23 об.) восприимчивость среднеазиатских мастеров, что они весьма скоро усвоят себе наше искусство. И, даст бог, настанет скорое то время, когда туземцы постигнут наши удобства, увидят, что мы пришли, как они думают, не для войны. Только одно надо терпение и большое терпение. Многие туземцы отлично сознают всякое значение этого слова, и вот пример: как-то вечером кружок ходжентской молодежи, в числе которых (л. 24) был и Мулла-Назар, напали на старика за то, что туземцы медленно подвигаются под влиянием принесенных нами идей. Много спорили, голоса были <за> и против, старик <наконец>, долго наскучив слушать, <сказал>: «Зачем вы все говорите скорее? Так нельзя, всякое дело надо делать потихоньку, разом все невозможно, сегодня мы привыкнем к одной вещи, завтра – другой, <на> все надо время»[69]. Приведенные слова не (л. 24 об.) подлинные, они <отражают мысли> Мулла-Назара, я их <передал>, но с строгою последовательностью слов старика, <и> не нуждаются в дополнениях.

Сакля, или, по-таджикски, хаулиэ, Мулла-Назара находится в городе. Дорога к нему <идет> через базар. Базар ходжентский ничем не отличается от таковых же в других городах.

<Описывая> базар Ходжента, приходится описывать в то же вре – (л. 25)мя базары почти всех среднеазиатских городов. По обе стороны улицы – длинный ряд лавок. По роду торговли лавки среднеазиатца разделяются на две части: на продающие произведения, <которые> получаются из садов, огородов и вообще извне, <и лавки> с произведениями самих торговцев. В этом, последнем случае лавки обыкновенно между (л. 25 об.) делом мастер торгует. Сюда же к нему заходит поболтать о базарных новостях <всякий> правоверный. В этой группировке промышленности достойна внимания особенная черта среднеазиатского ремесленничества. Каждая отрасль производства, например хоть седельное, имеет нескольких мастеров: один приготовляет уздечки, подпруги и т. п. (л. 26) вещи, другой – потники, третий – орчаги[70] и т. д. При этом, по воззрению туземца-усты (мастера), ремесло составляет исключительную родовую собственность его потомства, переходящую от сына к сыну. Обычай этот так крепко вошел в жизнь и родовой быт их, что трудно отыскать здесь исключения. Эта преемственность ремесла ведется не только между одними промышленниками, но и между грамотным людом: улемами[71] и духовенст(л. 26 об.)вом. Отец – мирза[72] или улем, и потомство идет тем же путем. Насколько глубоко пустил корни этот обычай в народе, можно судить из того, что почти каждый среднеазиатский ремесленник, кроме имени, имеет еще прозвище по роду ремесла.

Вследствие такого деления бросается в глаза строгая разграниченность предметов торговли, господствующая здесь в городах. Всякий вид промышленности имеет свои (л. 27) участки. В одном месте группируется продажа всех товаров, необходимых для верховой езды, в другом – железных изделий, в третьем – продажа москательных товаров и т. д. Оптовая продажа большею частью сосредоточена в некоторых караван-сараях, и по виду продажи называются сараи. Площади и площадки между лавок носят совершенно домашний характер. Тут рядом с представителями почти всех родов ме(л. 27 об.)лочной торговли встречаете сидящего каушдуза[73] и мусадуза[74], починяющего обувь правоверного, расположившегося близ мастера, или увидите голову другого правоверного над бритвой с самодовольной физиономией. В другом конце – сидящего с поджатыми ногами перед небольшой жаровней кобобчи[75], усердно изготовляющего на коротеньких железных прутьях кябаб для ожидающих кругом его или же разносчиков лепешек, халвы и т. п. мелочи.

Кроме означенных (л. 28) кябабчи, почти в каждом ряду находится одна или две лавки поваров <…>, снабжающая тут же публику[76]. <Перед лавкой устроена небольшая плита из сырца>[77].

В обыденной жизни среднеазиатца <чай> играет весьма важную роль. Введение в употребление его туземцы приписывают жителям Туркестана[78]. (л. 28 об.) Обычай пить чай, замечу между прочим, <как> утверждают среднеазиатцы, <пришел> сюда, по словам стариков, не более ста лет <назад>; наш вечный спутник – русский самовар первые[79] показали между среднеазиатцами лет пятьдесят-шесть(л. 29)десят <назад>, не более[80]. По словам стариков, первое время самовары имелись, напр<имер>, в Самарканде у двух-трех богатых людей; самовары часто в настоящее время мелькают на всех перекрестках. В чайных лавках самовар всегда красуется на самом видном месте, его можно приметить <…> с улицы, за наружной <витриной? стоит> самовар; имеется еще отдельная одна и иногда две комнаты. Убран(л. 29 об.)ство их самое простое: пол, устланный кошмами и иногда коврами. В подобного рода лавках, кроме чая и чилима (кальяна), ничего не продается. Тут в отдельных комнатах весьма часто по вечерам свободные туземцы устраивают себе тамашу – увеселение, состоящее из пения, инструментальной музыки и пляски бачей[81]. При большей части <увеселений ставят?> самовар, <у которого> (л. 30) находится непременно один бача для приманки публики. Кроме отдельных лавок самоварчи[82], готовым чаем торгуют и мелкие торговцы фруктов. Несмотря на такой небольшой срок – около <полувека>, чай приобрел себе здесь весьма большое развитие, ни одна беседа, ни одна сходка двух-трех лиц не обходится без того, чтобы <поставить> фарфоровый чайник с чаем и вместо стаканов чашки (л. 30 об.) немного меньше наших полоскательных. Чай пьется обыкновенно без сахару[83].

Выехав из базара и проехав еще несколько переулков, мы добрались до квартиры почтенного Муллы Назара. Хозяин дома принял нас весьма любезно. Вечер был теплый, мы уселись на террасе, устроенной у стен дома, перед нами не замедлили явиться, по туземному обычаю, тарелки с (л. 31) сластями, свежие фрукты и, наконец, знаменитый спутник всех азиятцев – пелау[84], прелесть постоянных мечтаний правоверного.

Как ни любезен был нам хозяин, но, надо сказать правду среднеазиатцу, пелау далеко ниже своего <родственника->плова, приготовляемого за Кавказом. Среднеазиатский пелау <делается из> риса, мелкокрошенной моркови <…>[85].

Меняя любезно(л. 31 об.)сти персидского красноречия с хозяином, который познакомил нас с своим семейством, т. е. с одними сыновьями и другими мужчинами-родственниками, мы не заметили, как наступила ночь; пора было ехать домой.

Ввиду глубокой древности Ходжента, если не настоящего, то <того,> который <ушел?> в землю под нынешней или (л. 32) близ него построенной, о нем говорится <у> Ариана, историка походов Александра Македонского в <…>, а также <есть> и предположения некоторых ученых, что Александ<ром> Макед<онским> построен близ Ходжента город, названный им Александрия[86]. Все время своего пребывания в Ходженте я употребил на то, чтобы узнать или отыскать хотя слабый след глубокой (л. 32 об.) старины, но, увы, все было тщетно. Не находя ни одного намека о древней Александрии, я как последнюю надежду искал указания хотя на те жертвенники, <которые> устраивал Александр на рубеже своих походов в честь Юпитера, но и тут расспросы мне мало исполнили. Все слышанное <мною было>, что там <где-то> (л. 33) далеко, близ Ута[87], есть какие-то развалины, но так как это далекое пока нам недоступно, то приходится удовлетвориться хотя приведенными скудными сведениями. Я заметил, что все <поиски> древней истории Ходжента остались для меня тщетными и что причина этому – настоящий отживший или, точнее, вымирающий образ (л. 33 об.) жизни и понятий туземца. Заключение это не есть результат знакомства с туземцем в отношении его природы, напротив, следует заметить, что туземец <…> Впрочем между ними различие «оседлый – кочевой» далеко не тот <же самый> народ. Я глубоко убежден, что <…> двух народностей нашей кочевой как меньше испорченным, а потом с оседлым можно смело предсказать возрождение. (л. 34) Изучите поглубже его натуру, сумейте схватить слабые стороны, и много десятков лет господствующая апатия исчезнет между ним. Кочевник – это полное дитя приходится <…> с хорошими душевными качествами способное и могущее на многое, весьма понятное. В оседлом другое: здесь необходимо <внедрение> гуманных отношений <в сознание> нового поколения, возросшего (л. 34 об.) на наших глазах, нельзя отрицать, что <между> настоящим поколением есть <много людей,> смотрящих на нас не так дурно, как это <кажется> многим[88].

По <словам> стариков, у иных Ходжента основание города относят к одной из дочерей Ноя. Принимая же в основание <вторую?> сторону, название города, мне кажется, основание будет, что по обитателям своим <…> была <…>[89]

(л. 35) Ходжа-город получил название Ходжакент, т. е. Ходжи-деревни, и это название города должно быть отнесено ко времени распространения здесь мусульманства. Предположение мое подтверждается еще следующими историческими и расспросными данными. По письменным <свидетельствам> и по сохранившимся в Ходженте могилам первых проповедников ислама на этой окраине Ходжа – (л. 35 об.)Бакиргана и Ходжа-Сонк, мусульманство укрепилось здесь во второй половине первого столетия гиджры, и их последователи приняли звание ходжей, и <потому> в этом месте от них город и получил свое название. То же самое говорят туземцы. По их словам, ходжентцы – потомки приведенных <мусульман> и до покорения города торкским[90] народом каждый из жи(л. 36)телей носил титул ходжи, с этого же времени те из них, которые заняли придворные должности при дворах тюркских владетелей и с ними породнились, вместо титула ходжей получили другое – ак-суек, т. е. белая кость. За это предположение говорит еще одно обстоятельство. По туземным показаниям, настоящий город новый, построенный (л. 36 об.) близ старого, следы которого подтверждаются еще и наход<кой> при рабатах жженого кирпича. Название этого старого города никто из туземцев не знает, так как в этом отношении <нет> зданий, сохранившихся несколько сот лет, все они совершенно <новые>, замечательна только древность, площадь, занятая под зданием, и связан<ное> с (л. 37) ним имя основателя[91]. Так, в Ходженте считают самою древнею Медреси[92] Шеих Маслехетдин. Время основанию этого высшего училища, а не постройки настоящего здания считают 500 лет назад, и это одно только древнее здание. Кроме этого медресе и места, еще два медресе, но не так старые: <1)> медресе Ак-Бугиэ строят 115 лет, говорят, начало этому <строительству положил> (л. 37 об.) прадед Гафар <…> (владетеля <…>), а окончил Изат Аим. В нем строится 28 комнат для студентов; и 2) медресе Ак-Бугиэ-беги построено поколением перво<поселенцев> города Ходжента, имеет 23 комнаты, 2 профессоров; и 3)<…>[93] Эти три медресе построены из жженого кирпича, но, кроме того, есть еще три медресе из сырца.

(л. 38) Говоря о зданиях Ходжента, замечу, что в городе имеется 6 медресе, до 30 мектебхане (школ) и до 15 бибиатун (гувернанток, или, точнее, учительниц), дающих уроки девочкам у себя на дому.

Между публичными зданиями Ходжента нельзя указать ни одного, которое бы заслуживало внимания в архитектурном отношении. Кроме трех этих зданий (л. 38 об.), <прочие> здесь мало отличаются от сакли туземца, и причина этого та же самая, <и если> есть что интересного в них, то это не время основания, что и для других городов Средней Азии[94].

Крайняя бедность в древних зданиях в городах Средней Азии объясняется тем, что города, переходя весьма часто из рук одного хана к другому, обыкновенно при этих случаях подвер(л. 39)гались самым ужасным бедствиям: часть жителей по обы<кновению истреблялась>, часть уводилась в плен, <здания>, невзирая на их <историческое> значение, превращались в груду развалин[95].

Народонаселение Ходжента исключительно состоит из таджиков, которых мы, русские, окрестили тюркского племени сортами[96]. В Ходженте, благодаря его географическому положению, (л. 39 об.) между гор, таджикское племя, несмотря на великое движение тюркского племени в <местностях по?> Сыр-Дарье и Амур-Дарье[97], до сих пор не только удержало за собой господствующее право как <хозяев> страны, но подчинило своему нравственному влиянию кочевников.

Говоря о таджиках как <хозяевах> страны, необходимо сказать несколько слов о делаемой ошибке всеми корреспон(л. 40)дентами и путешественниками Туркестанского края. По словам помянутых лиц, <основную> массу населения новоприобретенного края составляют таджики и сарты. Деление это показывает полнейшее незнание[98] страны.

Путешественники забывают главную роль в Средней Азии больше смотреть, слушать и меньше расспрашивать. Стано<вясь> (л. 40 об.) на ложную точку, наши <власти?> разделили один и тот же народ, но приведенные народности возражением создали себе два языка: таджикское наречие персидское и сартовское – тюркское.

Странствуя по Туркестану и проводя почти все время между туземцами, народо<на>селение края мне представляется в следующем порядке. Первобытные обитатели страны, (л. 41) т. е. <аборигены?>, были таджики или таты[99].

Племя это одного происхождения с персами (состоящие из <…>). Крайним пределом их распространения было к северу <…>[100]

<…> скрылись в городе, часть же безусловно подчинилась новым завоевателям, осталась в городах. Въезжая в Тур(л. 41 об.)кестанский край, таджики встречаются в Туркестане затем в последующих породах, они уже составляют главную массу населений <…> сартов <…>[101] Что таджики – <аборигены> страны, кроме целого ряда ученых исследований, наглядно доказывают то же самое и названия городов, и этнографические свойства страны. Дикое кочевое племя тюркское, не видевшее, кроме кибитки, (л. 42) ничего <иного>, отнеслось сперва враждебно к горожанину-туземцу, имеющему сравнительно больше удобств для жизни <…> само стало вместе с сим на его старом пепелище и как бы в удовлетворение уступки <…> По словам узбеков, кочующих по ту сторону Дарьи, слово «сарт» <…> на их языке <означает> ростовщик и лихоимец. Я говорю о существую(л. 42 об.)щем толковании по ту сторону Дарьи, по эту же <…> преимущественно тюркскими племенами. Название «сарт» было господствующее только по левому берегу Дарьи, по другую же сторону Дарьи оно перешло вместе с нами. Могу указать не на единицы, а сотни обитателей правого берега Дарьи из таджиков, говоривших, <что> про слово «сарт» они впервые услыхали в разговорах с русскими, но не первые назвали их (л. 43) этим именем. Самый язык таджиков, как сказано, есть наречие персидского, хотя ни один туземец не скажет, что он говорит по-персидски, а всегда ответит, что говорит по-таджикски. При этом мне кажется также ошибочным мнение путешественников, что между Сыр-Дарьей и Аму-Дарьей большинство населения тюркского племени, – наоборот (л. 43 об.), масса таджикского племени, не говоря о живущих в городах, где они составляют, видимо, господствующее население, составляет не более то[102] верховной пропорции с тюркским племенем[103].

Составя себе приблизительное понятие о Ходженте, я отправился в окрестные горы, в тот заколдованный мир далекого прошедшего, которое мне описывали туземцы (л. 44) в виде подземных железных ворот на самых высоких скалах Могуль-тау[104]. Одним словом, население <…> чудными рассказами о прошедшем Ходжента и <…> мест в надежде найти следы древней Александрии я горел нетерпением видеть слышанное. Благодаря любезному сочувствию или, точнее, горячему участию <…> Кушакевича, моему же(л. 44 об.)ланию недолго пришлось ждать: на другой день был снаряжен небольшой верховой караван, в котором и он сам принял участие. Около 8 часов утра партер наш в составе топографа <…>, двух вожаков и нескольких казаков конных <подошел> к переправе. Полуденное солнце умеренно грело тихий бестолковый воздух. (л. 45) Дарья противу обыкновения спокойно несла свою мутную воду. Цель нашей поездки составлял горный кряж Могуль-тау, по вершине которых, по рассказам туземцев из окрестных кишлаков, есть надписи. Не находя возможным по весьма сбивчивым рассказам туземцев ориентироваться в указываемой местности, мы взяли с собой вожака. Собравшись по ту сторону Дарьи, караван наш <…> во главе двинулся к <…> Могуль-тау. Проезжав[105] <…> версты (л. 45 об.) три-четыре по берегу реки, дорога против самой цитадели повела нас верст 10 вверх на север <в> предгорье, мы повернули к востоку и в этом направлении подымались все выше и выше. Достигнув одной из самых высоких вершин кряжа, около 30 000 футов над поверхностью моря, озаряясь[106] кругом, мы очутились <возле> Мурза-Рабата, стоявшего у подошвы гор. В досаде, что вместо возможности проехать более удобным и ближайшим пу(л. 46)тем мы должны были сделать несколько горных перевалов, первый вопрос наш был к вожаку, указывая на станцию:

– Это что?

– Мурза-Рабат.

– Отчего же ты не провел нас другой дорогой, когда есть гораздо короче?

– Я этой дороги не знаю. Меня провели пройденным путем.

– Да понимаешь ли ты, что через Рабат ближе?

– Не знаю, говорят, что дальше.

Солнце быстро шло (л. 46 об.) к закату, и во избежание, чтобы засветло выбраться из скалистых трущоб, мы на рысях поспешили к цели, которая ясно рисовалась нам в близкой преспективе[107]. В виду Рабата мы повернули по направлению к юго-востоку. Около 5 часов мы были на месте. <…> к высокому скалистому обрыву указал мне на царапаную на <утесе>, покрытом мхом, арабскую надпись.

Отдав ло(л. 47)шадь, я немедленно полез на вершину, для того чтобы снять копию надписи, так как снизу не было возможности что-либо разобрать. После небольших гимнастических упражнений мне удалось достигнуть цели: стать в уровень на самом близком расстоянии к надписи. Лучше бы не было этого момента. Все мои надежды были безжалостно разбиты вдребезги. (л. 47 об.) Я очутился лицом к безграмотной каллиграфии, какого<– то> современного <…> фанатика-узбека. Расстроенное воображение дикого козла этих мест нацарапало на гладкой стороне утеса самым простым почерком: «Нет Бога кроме Бога, Магомета посланника Божьего. Работа Мир Масхуде во время Сафарэ (месяц) 814 года»[108]. Кругом этой пресловутой надписи и на близлежащих <утесах> были нацарапаны (л. 48) тамги узбекские, то в виде козла, барана, то в виде верблюда или человека. Все это сделано в самом грубом виде, не только догадка в состоянии определить смысл черточек праведных для тамги. Сажень дальше камни с надписями на другом месте в одной высоте. С первого есть надпись «1275 г.» (1858 г.). За неимением ничего лучшего, списав приведенную надпись и бесполезно побродив около (л. 48 об.) в надежде отыскать что-либо более интересное, мы пустились в обратный путь другой дорогой: прямо перевалом через горы против самого Ходжента. Казавшийся нам близким путь застали <…>[109] Ночь застала нас еще на самых вершинах гор, <стремясь> выбраться отсюда до восхода луны, мы поехали прямо без дороги. Пройдя самый высокий (л. 49) горный перевал в страхе каждую минуту ринуться вниз через голову коня на душе <…>[110] Когда с высоты едва ли не 2000 футов сквозь ночную темноту вдали мы заметили сверкавшие местами огоньки в Ходженте. Казалось, вот-вот сейчас – и дома, но, увы, этой <мечте> пришлось осуществиться <спустя> 5 часов самой отвратительной езды, пришлось спускаться на долину. Кругом в ущельях темно, (л. 49 об.) гранитные глыбы камней, там и сям торча над нами зубчатыми формами, отбрасывали какую-то <…> мрачную тень, казалось, все дивы азиатской демонологии вышли из своих нор и трущоб, чтобы мешать нашему возвращению. Порой местами тени сплетались между собой, заставляли нас принимать их за ворота создателя природы[111] (?) между (л. 50) отрогами. Желая скорее <выбраться> из этого лабиринта, мы подходили к ним и, к горькому огорчению, встречали гранитный завал, образовавший <…>, должны были возвратиться опять на <…> Проблудив описанным путем, пока не взошла луна, мы, наконец, <…> заметили довольно широкую тропу, извивавшуюся к долине. Став на этот путь, мы весьма скоро (л. 50 об.) выбрались к перевозу. В ожидании парома мы подъехали к дереву, у которого находится мазарка и родник. Громадное дерево в обхват сажени четыре, однако, по словам туземцев, более ста лет растет у подошвы голого Могул-тау. Народная фантазия, говоря, что это дерево было посажено зятем пророка[112], связала вместе с ним довольно интересную (л. 51) легенду о самых горах Могул-тау, приписываемых к гранитной формации. Говорят, что давно, несколько лет назад, пожалуй и 1000-летий, эти горы были покрыты самой тучной травой; скот, побывавший здесь дня три, возвращался до безобразия потолстевшим; говорят, что у пророка Алия, жившего в Ходженте, была замечатель(л. 51 об.)нейшая лошадь. На ночь <он> привязывал ее у этого этого дерева. Некоторое время <спустя> Алия[113] стал замечать, что его лошадь постоянно ночью, срываясь от коновязи, убегала в ближайшие горы пастись. Али, разгневанный тем, что нет ни на кого возложить <обязанность> удержать лошадь, стал молить Бога о наставлении его, как поступить в данном случае. <…> Аллах (л. 52) внял молитве Али и приказал горам перевернуться каменистой стороной к дереву и вообще Ходженту. Хотя легенда эта несообразна с историею, так как Али никогда не был в этих местах, но <мы> все-таки привели ее по двум обстоятельствам. Первое, она ясно доказывает, что в <…> народе еще свежа и не забыта эпоха сильных земных переворотов, (л. 52 об.) и второе, – мусульманства, которое <имело и имеет влияние>[114] на все народности, им поглощаемые. Эта черта мусульманской религии везде и всюду <…> все, чем один народ отличается от другого, еще ярче представилась мне в Сайраме[115] и др<угих> среднеазиатских городах, считаемых <…>[116] Помню, как теперь, в Сайраме, следуя за вожаком-мусульманином, мне (л. 53) пришлось вспомнить имена всех святых, взошедших[117] в Коран из Ветхого и Нового Завета. Уверенность моего вожака и непреложности его рассказов была показательна. Мой путеводитель в Сайраме показал мне могилу Иисуса Христа, место проповеднической жизни Матери Божией и других святых. Все мои доводы в нелепости рассказываемых басен были бесполезны. (л. 53 об.) Мысль <…> меня <…> ему всю нелепость прошу вести рассказчика.

Далеко за полночь мы после долгих ожиданий <…> наконец доплыли до дому. В городе было темно, все спало глубоким сном, ни малейшего шуму и шороху не было слышно, даже собак; эти точные[118] музыканты среднеазиатских городов и те, как будто вторя окружающему миру, (л. 54) притихли. Мы проехали совершенно незамеченными по опустелым улицам.

Не успели отдохнуть еще измученные мои бока от суточной езды верхом по описанным трущобам, как первыми словами любезного хозяина уезда на другой день при встрече были: «Поедемте опять в горы, только не по ту сторону Дарьи, а по этой, к границам Кокана. (л. 54 об.) Сейчас мне сообщили, что близ Гуфоры, в горах находятся те приречные железные вороты[119], о которых Вам говорили».

Наученный <…> неудачной поездкой как по Дарье, так и проведенной в Могул-тау, я, несмотря на все свое желание уловить искомую вещь, попросил сперва дать мне возможность собрать более подробные сведения о заколдованном месте. Просьбе моей (л. 55) не пришлось долго ждать: тут же мне был приведен изобретатель басни железных ворот. Представьте небольшую коренастую фигуру средних лет <…> чертами <…> и монгольского типа – и вы будете иметь должное понятие о моем новом <собеседнике —> узбеке Мехкеме. Результат двухчасового толкования нашего указал мне, что: 1) сам рассказчик не знает <наверняка>, есть (л. 55 об.) ли в виденном им гроте железные ворота, 2) об этих постройках он слышал от других, 3) им лично самим усмотрено было в пещере близ Шерор[120] большое озеро, не то арык, через который проложен мост, а за ним во мраке видны <были> подземные ходы и 4) путешествие будет верст 80, а то и все 90 в один конец, на <обратном> пути надо будет переночевать.

(л. 56) Не располагая достаточным временем и видя в моем рассказчике какую-то неуверенность, я поручил новому знакомцу съездить еще раз на виденное им место для лучшего ознакомления, а потом сообщить мне все подробно.

Кстати, замечу, что все подобные приведенные рассказы о подземельях и т. п. вещах преимущественно (л. 56 об.) приходится слышать от кочевника или жителя кишлака из тюркского племени. Поставленный природой в самую ограниченную рамку домашней и весьма мало общественной <жизни>, узбек или киргиз при несложном хозяйстве своем и небольшом требовании труда для этого, большую часть которого в его домашнем быту несет женщина, (л. 57) <проводит> целые дни на коне. Уезжая из дому, он по нескольку суток пропадает в городах[121], где рыщет, как зверь, по всем трущобам, и наконец, когда выйдет весь запас пищи, возвращается к своему очагу, и тут слагаются те поэтические легенды о горах, их природе и <…>, которые занимают целые вечера в караванных (л. 57 об.) отдыхах и <…>[122] Одним словом, кочевой представитель тюркского племени в Средней Азии – это горный бродяга; нельзя того же сказать о благородном потомке Азии таджике, привыкшем больше к лежебокству, созерцая все совершенства Божества.

На другой день, встретившись с радушным хозяином уезда, под защитой четырех казаков (л. 58) я выехал из Ходжента в Нау[123]. Погода стояла теплая, иногда придувал теплый ветерок. Верст около шести дорога вела все садами и как <…>, почти сплошь покрытыми тутовыми деревьями. Выехав за город, дорога пошла у подошвы небольшой возвышенности футов 480 высоты <под> названием Руханы. Они составляют, как кажется, продолжение гор, окружающих (л. 58 об.) Ходжент с юго-восточной стороны. Возвышенность эта местами спускается к большой дороге покато, местами обрывами, образуя при этом овраги. Заметя на одной из этих высот башню, я отправился осматривать <ее>. Башня эта весьма мало отличалась формой от мурза-рабатской башни. Сложена из необожженной глины, она, как кажется, служила для коканского пикета. (л. 59) <По> характеру кладки и форме башня совершенно одинакова с теми развалинами, которые приходилось встречать между Казалой[124] и Туркестаном[125]. В башне этой, мне кажется, помещались один или два караульщика. Главный же пикет состоял ее в небольшом укреплении, поставленном в долине направо от дороги. Обходя овраги и горы, образуемые руханс(л. 59 об.)кими возвышенностям, я почти в самом поверхностном слое их встретил <…> галек. На половине дороги <тропа?>, надо заметить, удалясь от Дарьи, отлого подымается к горам, идущим по правую сторону пути, вдали видно несколько курганов, сильно похожих по образованию своему <на> искусственные. Мой ямщик, несмотря на свое туземное происхо(л. 60)ждение, не мог удовлетворить моему любопытству: на вопрос, что это там вдали, как называется курган, он отвечал одно: «Телэ», да и только. Верст 10 не доезжая Нау встречается близ дороги кишлак. Обе стороны дороги усеяны курганами, между которыми находятся сады <…> узбеков. Из всех курганов более других заслуживают внимания два: один – (л. 60 об.) называемый туземцами Ал-тепэ, а другой – Паша-Рабат. В этой местности дорога идет недалеко от Дарьи. Взойдя на один из курганов, можно ясно видеть ложе реки, по которому <…> серый <…> Дарьи курган Паша-Рабат представляется усеченным конусом; по объяснению туземцев, он служил местом эмирской ставки. Занимает <курган> площадь саженей (л. 61) около 30 в окружности, вверху <имеет> круглую площадку саженей в 10–12. На этой площади находится другая, поменьше, квадратная площадка саженей 6–8. Говорят, на этой площади ставилась эмирская палатка. Кругом же внизу ее располагались лагерем эмировые <войска>. На площадке Паша-Рабат сделано квадратное возвышение высотой с аршин, имеющее со всех сторон (л. 61 об.) в аршин длины лестницу в несколько уступов. Надо отдать полную справедливость, местность для лагеря выбрана чрезвычайно удачно. Окрестность открыта на несколько десятков верст кругом. Впереди высокий берег Дарьи. С северной стороны далеко <…> (л. 62) <…> видны развалины <…> крепости <…> ничтожества земного, а у самой подошвы кургана надгробные холмы <…> предков. Позади, пересекая дорогу <…> по большому рву, который надо принять за главный арык. Преобладание в этой местности следов канав и курганов дает основание полагать, что здесь (л. 62 об.) был когда-то город. Холм Ак-тепэ весьма похож на искусственный, вероятно, под ним скрыта или цитадель, или другое какое-либо громадное здание. От встреченных мной тут попавших туземцев нельзя было узнать. Весь разговор сводился к фразе: «Откуда мы знаем, что здесь было в старые годы? Наша страна много раз была разоряема то Коканом, то Бухарой, (л. 63) что мы ничего <не помним>».

Кругом Ак-тепэ по пашням разбросаны в недельнем расстоянии друг от друга в сажени 2 высоты башенки с лестницами. Башни эти из сырца и в два этажа. Попавшийся при осмотре узбек объяснил мне, что они служат караулками для пастухов, другой же заметил, что в них садятся сторожа, обязанные сгонять птиц, сильно <разоряющих?> (л. 63 об.) всходы высокой жувары[126]. Отсюда дорога повернула <…> подъемом к югу. По левую сторону <…> в имеющей[127] (?) дали стали все ясней, ясней обрисовываться горы.

В Нау я въехал под вечер. Неопытный возничий повез меня другой дорогой, со стороны речки Аксу, которая выходит из города <…> протоками, начинающимися у (л. 64) Тагояка. Это течение Аксу от Нау, спускающееся в[128] Дарье, можно назвать началом устья реки. По словам туземцев, Аксу берет начало из Ура-тюбинских гор, как большая часть горных речек, вода ее чистая. Грунт на <дне> виденного течения реки гальчатый.

Пока закладывали других лошадей, я воспользовался беседой бывшего тут аксакала и нескольких туземных торговцев.

(л. 64 об.) Нау с прилежащими кишлаками преимущественно поселок узбеков из рода Коран, Кулямбаш, Чам и Кокары рода Каранчи. Они говорят, что город Нау лежал прежде в 6 верстах от Ходжента, у Мазары Хазреты, чем доказывается ее самоназвание. Общий характер города одинаков со всеми среднеазиатскими городами: преобладание садов перед строениями. Собственно город занимает <немного> места; сады же (л. 65) его, раскинувшиеся далеко вокруг, придают вид большого города. По показанию аксакала, в Нау считается более ста домов туземцев и населения преимущественно таджикского. В городе небольшая цитадель, построенная настоящим эмиром бухарским Музафером[129] по занятии при завоевании города Кокана[130]. Недолго пришлось эмировским бекам царствовать в этом месте в долине Яксарта. (л. 65 об.) Уж <…> для туземных ханов или <…>, обстоятельства не привели последнего в этот уголок, это досталось <на> долю генера<ла> Романовского, который вслед за взятием Ходжента <…>[131] Вот что мне удалось заметить, узнать, пока переменялись лошади.

Выехав со станции, которая помещается у базара <…>, по той самой дороге, по которой я въезжал (л. 66) в город, т. е. через Аксу, путь мой направлялся к Ура-тепэ[132]. Отсюда дорога шла уж по менее обработанной полосе земли.

Около полночи мы приехали в Ура-тепэ. Туземный возничий привез меня в какой-то караван-сарай, названный им станциею.

Проснувшись довольно рано, так как ночь пришлось провести под открытым небом на дворе и было довольно холодно, в ожидании воз(л. 66. об.)можности увидеть единственное начальство города – помощника уездного начальника, представляющего собой административную и военную власть, я отправился по городу. К счастию моему, базар был подле моего пристанища и, следовательно, вся жизнь туземца – на глазах. Ура-тепе, судя по наружной физиономии базара, преимущественно торгует готовою обувью и мехами. Разных форм и видов сапоги (л. 67) с украшениями и без задников с калошами наполнили мастерскую лавку туземного промышленника[133]. Измерив, преимущественно из овечьих туш приготовляется масса халатов, а также и ковриков из меха барана и других зверей. По господствующему убеждению туркестанца, Ур-тепэ[134] славится дешевизной приведенных[135] товаров, а также и хорошими лошадьми.

Не утомляю читателя перечислением и описанием всех родов обуви, изготовляемой ура-тепинской промышленностью. Вглядываясь во внешний (л. 67 об.) вид обуви, как то: носков, самого маленького, но высокого каблука, высокого подъема – и затем остальной части костюма обозначение страны[136] таджика, ясно видно, как небольшая горсть тюркского племени ловко поглотила народность, за которой нельзя не признать самородной культуры высокой степени умственного развития, правда, современный костюм туземца – халатов несколько, которые он переименовал в драмиэ, рубашка без ворота, коты и сапоги – не принадлежат победителям, они сами ею[137] позаимствованы у соседей-китайцев. (л. 68)[138] Можно безошибочно сказать, что у таджиков был свой костюм, но, сделав в этом уступку сытурани[139], оно[140] показало ему за то почти всю свою этнографию. Далее, разбирая глубже самые мелкие частицы домашней жизни всего туземного населения края, я глубоко убежден – недалеко то время, когда все насильно <переселенные> сюда племена, несмотря на под(л. 68 об.)держку эмира, происходящего из узбеков рода Мангыт, будут поглощены таджиками. Ныне уже весьма ничтожный процент народонаселения, говорящего тюркскими наречиями. На базаре и дома туземец-тюрок говорит, за весьма редкими случаями, по-таджикски, беру за основание для своего предположения долину между (?) и Аму-Дарьей.

(л. 69) Предсказывая приведенное поглощение одной народности другой, нельзя не пожалеть о погибели такого правдивого, такого мягкого народа, каким является узбек и его братья, и незаконном преобладании плутоватого, хитрого, лживого таджика, представляющего здесь верный тип персиян, их старших братьев.

Ура-тепэ занимает весьма (л. 69 об.) выгодное положение. Подъезжая от Нау, он закрывается цепью нескольких горных групп, называемых Ура-технинскими[141] горами, на картах же – Нура-тинскими горами[142]. За двумя отдельными <…> в ущелье, по которым идет дорога, скрывается в небольшой котловине <…> окрестных гор Ура-тинэ[143]. На одном из <…> стоит цитадель от кото(л. 70)рой по обе стороны, спускаясь в долину и подымаясь на высоты, идет городская стена. В междугорий[144] течет разбитая на множество рукавов, извиваясь и приплетаясь[145], горная речка Булак. Окруженный со всех сторон горами и снабженный прозрачной речной водой Ура-тепэ, по общему отзыву, пользуется самым здоровым климатом; и надо (л. 70 об.) отдать полную справедливость живописному местоположению. Город стоит выше всех виденных городов Средней Азии. Воздушные домики туземцев <…> подымаются вверх по обе стороны <…> по склону гор террасами, несмотря на всю свою разбросанность, представляют глазу <…> весь город, как на ладони. (л. 71) За лине<йкой?> домиков, пестреющих отдельными группами, идет сплошная полоса садов с несколькими рядами горных уступов, по которым серой змейкой вьются пути почти во все стороны Туркестана.

Город составлял независимое бекство, и только в последнее время перед нашим приходом (л. 71 об.) за слабостью <местных> правителей он подпадал то под власть Бухары, то Кокана. Судя по некоторым остаткам уцелевших зданий, <…> существование города Ура-тепэ можно отнести к IX–X веку, и, как говорят туземцы, он был основан таджиками. По их показаниям, до прихода сюда узбеков город назывался <…> (л. 72) Принужденные <…> брать штурмом цитадель, расположенную на высоком <месте>, назвали узбеки его Ура-тепэ (бей <…>). Другие же говорят, «уре», собственно, по-узбекски значит «долина, междугорие», а «тепэ» – «высоты», почему и Ура-тепэ. Главную массу составления[146] города составляют таджики. На базаре же узбеки, казаки, (л. 72 об.) горные жители <…> племенем Каратичены, которые, собственно, делятся на жителей Маги, Галчи <…>

В городе считается до 71 гузара[147] (участков), составляющих около 1200 <…>, от 2 до 30 школ, 15 бзатун и 4 медресе. Из них самым старым медресе считается Кок-Кумбяз, основанное <…> Мухамед Абдул-Мешяр Султаном[148] 366 лет тому назад. (л. 73) Это большое четырехугольное здание <…>

Посреди довольно пространного двора стоит пруд. Кругом его <…> идет ряд дверей с решетчатыми окнами вверху, называемыми худжриэ (<комнаты> студентов). Прямо против ворот такая же арка, как входная, с дверью в мечеть. Купол этого здания в настоящее время полуобрушился. При медресе считается 6 мудерешей (преподавателей)[149] и 42 (л. 73 об.) студента. Почти все стены были выложены надписями изразцов «Мухамед, Али, Осмон, Омар и Абубе<кир>». В самой <…> арки 8 <…> Стены же купола были выложены надписью «Бог Магомед». Второе здание, принадлежащее к ближайшему времени, – это медресе Рустем-Бека, самостоятельного правителя Ура-тепэ. Медресе это построено, довольно (л. 74) хорошо сохранилось. Внешний и внутренний вид его весьма мало отличается от только что описанного. Над воротами по бокам арки вверху сложено из изразцов нечто вроде[150] <…> не то леопардов с восходящим солнцем <…> зверей. Изнутри двора два пруда, между ними стоит таратхане. При медресе состоит мудерешей 4, 5 мутавалиев[151] и около 50 мулла-бачей (студентов), ос(л. 74 об.)тальные медресе – Намаза и Сенд Газы, весьма мало отличающиеся по внешнему виду от современных туземных построек.

Возвратясь домой <…> местного начальства, несмотря на то что от Ура-тепэ до Дазага[152] почтовой гоньбы не существует, я <нашел> мой тарантас готовым в путь. Отсюда до Дизая[153] считается до 120 верст. Почти на полдороги стоит небольшой городок Заамин. Выехав из Ура-тенинской[154] котловины, (л. 75) дорога почти до самого Дизага идет по предгорию. Говоря вообще, прилежащая местность весьма мало населена. К ночи моя фура дотащилась до Заамина и так <…> были <…> дальше пришлось переночевать. За неимением особого жилья для проезжающих я расположился на дворе полуразрушившейся цитадели города. Развалины эти в настоящее время заняты нашим пикетом (л. 75 об.) из 10 казаков, составляющих единственную власть города. На другой день рано утром из любви ли к тамаше или по другим причинам ко мне пришел аксакал, а за ним – целая толпа зевак. Пользуясь этим сборищем, пока мой возничий снаряжался <…>, я успел хотя приблизительно познакомиться с городом и его обитателями. К счастию моему, день моего приезда был <…>[155] (л. 76) В городе считается до 30 домиков, 2 мечети, 2 <…> (<…>) и 1 бибихалифе[156]. Обитателей его составляют преимущественно узбеки <…> До нашего прихода город был зависим от ура-тенинского бека. Дорога к Дизагу кажется более населена, тут местами вдали виднеются кишлаки или кочевки узбеков. На всем пути между приведенными городами оби(л. 76 об.)тают следующие узбекские роды: Ма… Киргиз, Паргеют, Салахни, Курлаза <…>

Выше я заметил, что в Самарканде имеется два пути: один только что проеханный, а другой – через Чиназ, Голодную степь, Анзах, в котором сходятся оба пути. Так как по последнему еще придется мне не раз возвращение в Ташкент, не (л. 77) желая усложнять и, следовательно, во избежание говорить два раза об одной же дороге из Дизага в Самарканд и обратно, я пропускаю свои заметки от Дизаса[157] до Самарканда. Расстояние между этими городами считается до 120 верст. Дизас лежит в нескольких верстах от <ущелья>, образуемого двумя отрогами – Дизакскими и Нуратинскими, которые тянутся по обе стороны (л. 77 об.) дороги по востоку и западу. Ущелье это простирается почти вплоть до А… кишлака, отстоящего от Самарканда на 20 верст. На этом пути на долине реки, извивающейся между приведенными кряжами Джалан-Уты[158], кроме нескольких кишлаков узбеков, стоит старая крепостенка Яны-Курган[159], бывшая до занятия нами Самарканда (л. 78) пределом бывшей Туркестанской области. За этим пунктом на полпути к Самарканду нами выстроен небольшой <…>[160]

Верст пять от этого пути дорога спускается с возвышенности в богатую долину Заравшана, житницу всего Бухарского ханства. Долина этой реки, пристирающаяся на несколько десятков верст, покрыта сплошной массой садов, и нашел тут расположенных кишлаков, <…> в другой раз вот уж виден и Заравшан, за ним вдали ясно обрисовываются (л. 78 об.) самаркандские высоты[161]. Называются по-туземному <…> Губон-Ашикскими. На одной из высот <…> мазара Чукан-Атже[162].

(л. 79) Середа, 10, месяц Сафар, выйдя из области Пенджикента[163], с войсками вместе направились к Урмистану[164]. Пройдя полсенга, пришли к кишлаку Суфиан[165]. Отряд с тюрями[166] остановился здесь. Отсюда дорога опускалась в низменность по косогору около 200 када-мов[167]. Здесь при спуске собравшиеся солдаты, привязав к подводам веревки, около 20 человек спереди и столько <же> человек сзади, то придерживая, то опуская, спускали их вниз на дорогу. Пока спускали обоз на лямках, мы с господами приехали и остановились в кишлаке Суджина[168]. Этот маузей имеет до 300 домов тюрки барляс. Все они землепашцы, но также имеют и стада овец, которых пасут в этом же маузее. Верховые воды (речка) Суджина выходит с перевала Дукдон[169]. По ту сторону Дукдона – (л. 79 об.) владения Гисарские[170]; вода того ущелья, вытекая с помянутой местности, вливается в Зерэвшан[171]. По эту сторону перевала Дукдан есть курган Фараб[172], беком которого Сеид-бек, ниже его находится Майан[173] – большой курган, имя правителя его – Хусеин-бек. Ниже этого – Шинк[174], глава его – Баба Дживачи, сын Календар Тахсабы, происхождением таджик. Этот курган имеет до 400 домов. Вода (речка) его у кишлака Каса-Терам сливается с водою Суджины. Дорога к Шинку идет между двух гор (ущельем) по берегу речки. Расстояние между горами будет до 50 гязов[175]. Ниже Шинка, в расстоянии около ¹/₄ сенга, находится кишлак Каса-Тераш[176], имеющий около 200 домов. Жители его – землепашцы. Они возделывают гяндум, чжау и загыр[177], а также имеют овец и коз. Ниже Каса-Терама есть маузе[178] Чаар-Баг[179], население его составляют турки Барляс[180]. Все они (л. 80) овцеводы и землепашцы. Их считают до 300 домов. Отсюда ниже ¹/₄ сенга лежит вышепомянутый кишлак Суджина. Отсюда, поднявшись с войсками[181], пройдя немного дороги, мы вошли в маузе Дугуль[182], достойное удивления и восторга. Посреди речки – большая скала. По эту сторону – мост, сложенный из дерева, длина его 20 гязов, ширина 2 гяза. Когда лошадь взойдет на мост, то он качается. От страха упасть в реку сердце человека, подобно листьям на биде[183], дрожит. Вместе с артиллериею и всеми войсками, спешившись, мы прошли его. На этой стороне реки настроен из кирпича мост. Между мостом и поверхностью реки будет около 100 гяз, ширина моста составляет около 2 гязов. Пройдя на ту сторону моста, я заметил плиту из белого камня. На этой плите написано, что Шерифэ, дочь Аваз-бая из рода Турки Барлас, построила мост. В настоящее (л. 80 об.) время из потомков ее никого не осталось. Народ говорит, что эта женщина при жизни купила на деньги участок земли и завещала оный этому мосту, каждый раз как мост испортится, доходы с вакфа идут на его ремонт. Отсюда вместе с войсками мы, пройдя ¹/₂ сенга в Маузее Гори[184], расположились в Чарбас. Весь этот путь ¹/₂ сенга проходит между пашнями. Значение слова Гори таково: во время Хазрета Махомеда Башара несколько человек сагаба[185] (?)[186], выйдя из того ущелья, где ныне Гори, помогли Хазрету Бузурквару[187] в священной войне, поэтому и эту местность называют Гори. Помянутый маузе имеет курган. Народонаселение Гори доходит до 300 домов. Садов и чарбагов имеет много. В них растут зердалю, шафталю, таге, чаармаез, чинар, сефидар и бид. У подножия помянутого кургана есть ущелье, обильное водой, вытекающей (л. 81) из горы Тенги-Тапти. На возвышенностях тех гор живет общество Турки Барляс. Все они зажиточные овцеводы. От перевала помянутой горы до Гори будет 2(?) сенга. По обе стороны этого ущелья большие горы. Высота каждой стороны будет до 1000 гязов. В тот вечер мы там ночевали. За час до полудня оттуда мы вместе с войсками пришли к местности, называемой Худжа-Халва-бузурквар. По дороге был бассейн, здесь мы с тюрями расположились отдохнуть, пока подошел весь отряд. По пришествии всего отряда мы, поднявшись, пройдя немного пути, пришли в маузей, называемый Леинг-дана, составляющий предлинное скалистое ущелье. Отсюда вместе со всем отрядом, по одному, спешившись, мы, усталые, спустились по косогору, перейдя воду помянутого кишлака. Весь этот кишлак населен таджиками. Все они земледельцы, пашни их расстилались с гор до берега реки Зэрэвшан. Садов и чарбасов[188] много (л. 81 об.) имеет. Протяжение этого ущелья будет около 2 сенгов. Перевал этого ущелья назван Галя-мардак. По ту сторону его лежит Санзар; пройдя этот маузей, через небольшое расстояние путь наш стал спускаться. Весь отряд и солдаты спешились, лошадей взяв за поводья, сошли к берегу реки Зяряв[189]. Все прибрежье осыпано было щебнем и покрыто множеством деревьев. Это место называется Ширганак. Отсюда пройдя приблизительно ¹/₂ дороги, мы вошли в Руди-Абнак[190], представляющий очень хороший и привлекательный вид. Ущелье это имеет немного воды. Родники его называются Талаш-Булак, и Кунграк-Булак, и Ингичке-Булак. Протяжение этого ущелья будет около 2 сенгов. Перевал этого пути называется Бай-Кунгур[191]. Отсюда дорога также ведет в Санзар. Мы простояли здесь три дня, пока подошел весь запасный транспорт отряда. Осматривая местность, я заметил, что (л. 82) этот маузей имеет сады и чарбаги. Все народонаселение – земледельцы. Земля этого маузея весьма камениста. Вся каменистая поверхность образовалась из осыпей с гор. Внутри этого ущелья живут тюрки Кальтатай, занимающиеся овцеводством. Каждый из них имеет по одной лошади, и большинство из них имеют ослов. Как говорили старики, этого общества считаю до 12 домов.

Суббота, 13, месяц Сафар, выйдя оттуда (Руди-Абнак) с отрядом и тюрями, пройдя небольшое пространство около ¹/₂ сенга, мы пришли к кургану Дешти-Казы. Курган этот назван Дешти-Казы по следующему обстоятельству. Бухарский эмир Хайдар[192] приказал какому-то казию, чтобы он там построил курган. Этот самый казы был из общества Миракани(?), считающихся худжами. Помянутый эмир этот маузей отдал в мильк (л. 82 об.) тем худжам, поэтому и местность называют Дешти-Казы. Народонаселение этого маузея были тюрки Кальтатай, переродившиеся в таджиков. Они занимаются земледелием. Курган Дашти-Казия находится между двух гор на берегу Дарьи(?)[193]. Расстояние между двух гор этого маузея 2000 кадамов. Этот курган имел одни ворота. Садык-Бек, брат Махмед-Рахим-Аталыка, сын Худояр-Валаалия[194] из общества Кырк-Юз, будучи правителем в Урмита [неразб.], разрушил этот курган. Старожилы говорят, что этому событию будет 50 лет. Отсюда вместе с отрядом из этого маузея мы перешли к берегу Дарьи [неразб.] Дешти-Казия. По правую сторону дороги находится [неразб.] ущелье. Внутренность того ущелья очень широка и просторна. Верховье этого ущелья называется Артуч. По ту сторону Артуча находятся Гисарские владения. (л. 83) Отсюда идет дорога в Артуч. Воды этого ущелья составляют приблизительно 50 сенг, летом же около 1000 сенгов. Жители этого маузея все таджики, охотники, служилые, земледельцы и овцеводы. Садов и чарбагов имеют много. Протяжение этого ущелья будет 10 сенгов. [неразб.] курган находится между 3 водами. Правитель этого маузея Шады-бек, сын Адыл-Парваначия, сына Китта-бека Диван-беги – узбек из общества Минг. Курган этого маузея весь из камней. Кругом его вода. Курган возвышается на 1000 гязов. С восточной стороны находятся ворота. Одно из боковых ущелий этого ущелья называется Пяндеж руд, отсюда дорога идет через высокие перевалы в Гисар и Фон. Помянутые кишлаки (…) имеют до 1000 домов, население все таджики, земледельцы и овцеводы. Тут на восток возвышаются высокие горы. Сюда [неразб.] общества Тюрки Барляс до 500 домовладельцев (л. 83 об.) летом переходят из Дешти-Гусара с стадом. Вода [неразб.] кургана, выходя прямо против Дешти-Казы, сливается с рекой Зэрэвшан. Отсюда, пройдя теснину, мы сошли к весьма тряскому и крутому спуску. Ширина этой дороги около 1 аршина. С отрядом, спешившись здесь с большим затруднением, мы спустились к берегу р. Зэрэвшана. Весь берег покрыт мелким камнем. Напившись воды и насмотревшись удивительных и поражающих видов природы, мы спустились в Зираб Дешти-Казия. Здесь ширина реки составляет 50 гязов. Над Зирабом возвышаются громадные высокие горы. Высоту и величину их никто не может представить себе, кроме Бога всемогущего. Поверхность Зирабат подымается около одного каде над водой. Помянутая дорога лежит между водой и горами. Ширина дороги местами ¹/₂ аршина, а местами – с аршин. Камни помянутой дороги, скатившись с гор, (л. 84) разломались(?) в небольшие куски. Протяжение этой дороги будет около ¹/₄ сенга, отсюда благополучно с отрядом и тюрями после величайших затруднений мы спустились пешком к берегу воды Киштудек. Здесь мы усмотрели, что это было слишком большое ущелье. Количество воды его достигает приблизительно на 4 сенга, а летом на 30 постав. Протяжение этого ущелья до перевала будет около 2 сенгов. Деревья этих гор: арча-сефидар, таки явай, дулана, бидилвай, мисвак и муша. В этом маузее есть Бузурквар Бибиче, которая имеет родник, вода которого свежая, чистая, если только это не из воды Каусар. Над Бузуркваром построено Чальдивар. Если благочестивый человек по какому бы ни было случаю опустит руку в эту воду, иногда драгоценный камень, иногда какую-нибудь хорошую безделушку найдет. Если же к источнику отправится грешник и опустит руки, то он поймает змею или лягушку. Животные тех гор: гург[195], руба[196], таушкан[197], хук[198], (л. 84 об.) хирс[199], аль-кор[200] и аху[201], птицы: кяклик[202], капка-хилял[203], булбуль[204], бидана[205], кара-шакшак[206], караляк-ляк[207]. Вершины этих гор называются Джахак, та сторона гор спускается к Санзару[208]. Отсюда, налюбовавшись величием природы, перейдя с отрядом воду этого маузея, когда подтянулся весь обоз, мы слезли с лошадей, взяли их под уздцы и извилинами (зигзагами), переступая камни с величайшими затруднениями и препятствиями, утомленные, ¹/₂ сенга взошли на возвышенность (утес) Джан-Чикар. Здесь мы увидели, что для пикета отряда собрано много камней с давнего времени. Сойдя здесь с лошадей, мы расположились здесь отдохнуть часа на два. Поднявшись вновь, пройдя около ¹/₄ сенга пешком берегом Джан-Чикара, по валунам спустились в Дешти-Хаштараут[209], ныне пустынную. По левую сторону реки находятся кишлаки Ябон и Вата. Ущелье их имеет (л. 85) немного воды. Здесь с давних времен поселилось общество Худжасан из Самарканда. Занятие их – земледелие. Ябон и Вата имеют до 30 домов, две мечети и одну школу. Они возделывают гяндум, джау и загыр. От подошвы тех гор до берега реки будет около 500 кадамов. Местность эта плоская, немного каменистая. Из Дешти-Хаштараута, пройдя около ¹/₄ сенга по ровной местности дорогой между рекой с правой стороны и горами – с левой, мы пришли к ущелью Имат. Здесь дорога предстояла тесная и скверная, усыпанная галькой. Мы стали над рекой около 100 гязов. Спешившись, по одному мы спустились к речке, текущей по ущелью, и расположились под деревом риб часа на два; вскипятив здесь чайник, вместе с тюрями мы напились чаю на берегу (л. 85 об.) воды, пока не подошел отряд. Отсюда, поднявшись около ¹/₄ сенга, пройдя по ровной каменистой местности, пришли в маузей Дашти-Бид. Здесь я заметил, что это Дешти, пространная поляна, обрабатываема. В этом маузее есть родник, бока которого выложены камнем, подобно бассейну, из которого поят скотину. Этот бассейн имеет отверстите, которое было заложено. В течение двух суток бассейн наполняется водой, и жители этого маузея им пользуются по очереди. Самый зажиточный земледелец этого маузея возделывает 5 сиров хлеба в зерне. Отдохнув здесь около часа, я заметил, что его окружают высокие горы, на вершине которых находится местность. Спешившись, мы извилинами с трудом взобрались и увидели, что это старый курган. Старики говорили, что неверные, именуемые Мус, построили эту крепость, которая ныне обрушилась.

(л. 86) В настоящее время она имеет два барбета[210]. Поэтому и местность называют Мус. Отсюда мы с величайшим затруднением спустились пешком и, пройдя ¹/₄ сенга по мелкому камню, образовавшемуся от павших камней с гор, мы вышли на дорогу, называемую дорога Садык-бека, сына Ходояр-Волаалия, ура-тюбинского правителя. Около 50 лет назад он собрал на эту дорогу силой и притеснениями весь народ на всем пространстве Фаисара и Мастча, обрезав выступившую часть горы, проложил дорогу. Высота гор будет около 1 сенга, дорога проходит в 1000 гязов над рекой. Отсюда вода в Зэравшане кажется словно водой в чашке. Ширина дороги будет в одну четверть, осыпана мелким и крупным каменьями. Из ужасного вида тех гор, воды и дороги, боясь, спешившись, по одному прошли на поляну невозделанную. Эту поляну называют Рахмак, по правую сторону ее – река Зэравшан, (л. 86 об.) по левую подымаются высокие горы, все они скалисты и каменисты. На левом берегу реки – ущелье, называемое Риват. Ущелье большое, имеет линию деревьев, а также имеет много животных. По обе стороны того ущелья идут высокие горы, в устье ущелья находится старый курган, <…> от маликан и называют Малик-Тураб. Это сословие называют Малик потому, что в древние времена царь Искандер Зюлькарнейн, придя к берегам Искандер-Кул, насмотревшись на то озеро и прожив некоторое время суток <…>[211] Возвращаясь оттуда, он оставил стражей. Из этих людей теперь много потомков в Самарканде из этого общества. Малик-Тураб построил в этом маузее крепость и некоторое время прожил тут. В настоящее время в этом кургане никого из его (л. 87) потомков нет; таджики, поселившись здесь, образовали кишлак. Западная сторона этого ущелья – высокие горы пограничены другой стороной к Кентуту[212]. На вершины этих гор летом тюрки Барляк[213] и тюрки Калтатай пригоняют свои стада, а зимой возвращаются в Дешти-Гусар. С восточной стороны также большие горы пограниченные…[214]. В этих горах всех видов деревьев дикорастущих много. В настоящее время на горах есть снег двухсот-трехсот лет, имеющий червей величиной с щенка. Летом эти черви, отделяясь, превращаются в воду и сливаются с рекой Зэрявшан, по этой причине летом вода Зэрявшана бывает грязной и черной. Помянутый кишлак Риват имеет около 200 домов, все таджики. В устье этого ущелья есть еще старый курган, (л. 87 об.) о котором старики говорят: в древние времена один из <…> Сияверда поместились здесь, и оттого местность зовут Сияверда. Этот курган на берегу реки Зэрявшан. Отсюда из Дешта-Рахмак мы перешли в Урмихан, в субботу.

Воскресенье, 14, месяц Сафар, увидел, что помянутый кишлак имеет четыре <…> и 6 мечетей: 1) <…> 2) Дастлука бастлякан, 3) Теги Даха, 4) Хазрет Мокчар. Урмихан имеет ограниченное местоположение, каменистое и неплодородное (жаркое), между двух гор на берегу реки Зэрявшан, помня этого маузея, не питаются водой из Зэрявшана. Никто из этой реки до границ самых не пользуется. Народонаселение этого маузея имеют немного садов. Их сады из произведений[215] (л. 90) света вроде зердалю, <…>, тут сефидор и бид имеют эти фрукты, рассыпав и высушив, отвозят в область Синдер-Дизач и Самарканд на продажу для собственного продовольствия. Потому называют кишлак Урмитаном, что первоначально он назывался Урмитин. Народонаселение этого маузея поселилось <…>[216] По причине каменистости и жесткости почвы в этой области нет базара. Все, что надо, из Пенджикента, Самарканда, Ура-Тюба, Урсута[217], Шахризябза[218] привозят. Курган этого кишлака построил Худояр-Валлаами – дед Абду-Гафара-диванбения[219]. Старики говорят, этому событию будет около ста лет, что же было прежде, никто не знает. По основании кургана спустя 50 лет сын Ходояра – (л. 90 об.)Валаалия Садык-Бек, утвердившись в этой области, резрушил эту крепость и построил ныне существующую. Около двух лет назад, как приходили сюда мастчинцы[220], злодеянием и притеснением взяли курган, разграбили народ, а некоторых из них поубивали и шесть месяцев правили. После этого срока Абду-Гафар[221], сын Махомед-Рахим-Аталыка, придя сюда из Шахризябза, занял страну и в течение трех месяцев правил ею. Мастчинцы, вновь напав на эту страну, войной и силой заняли ее. При этом вновь разграбили жителей, разорив их дома, некоторых увели в плен. Курган же разорили. Абду-Гафар, покинув курган, вновь убежал в Шахризябз. По прошествии шести месяцев народ, опять отправясь к Абду-Гафару в Шахризябз, привел его к себе правителем. Эти мастчинцы, разрушив окончательно курган, ушли. (л. 91) Помянутый Абдул-Гафар[222] в течение месяца силой и притеснениями заставлял работать, построив курган после[223] находящейся на берегу реки. Курган имеет одни ворота с севера – Лорахов, перед курганом наридегчи(?)[224] пространное обрабатываемое поле. Против кургана живут несчастные бедняки таджики. Между курганом и Гузарами[225] будет около 300 кадамов. У подошвы кургана есть деревянный мост, длина его – 20 гязов, ширина – один гяз. Под мостом – река Зэрявшан, а над ним, на левом берегу – горы Чакалык[226]. Народонаселение Урмихана, переходя через этот мост, привозят с этих гор дрова. Дрова эти составляют арча, зарянк, муша тусда и бадала-сия, которого миндаль горький. Народ, собирая его в мешки, гонит из него масло, которое продает для своего существования.

Первый Гузар, Шкабат, имеет около 20 домов, каждый из них (л. 91 об.) имеет сады и гарбой, которые покато лежат по подошве горы. Вся земля их состоит из мелкого щебня. Гузар этот имеет одну мечеть и школу, в которой зимой учатся дети. Жители этого маузея летом переходят в горы для пастьбы своих овец. Второй Гузар, Дастлук-Баслякан, имеет до 40 домов, две мечети, из которых к каждой принадлежит 20 домов. У мечетей протекает родник, водой которого жители этого маузея зимой перед молитвой делают <…> омовения. Этот Гузар также имеет сады и <…>, земля которых так же полога, как и в первом Гузаре. Все они бедные таджики. Некоторые из них по обычаю отправляются в Самарканд и Бухару делать гедаи. Третий Гузар, Теги-Диха, имеет 20 домов. Они в одной мечети молятся. В этом Гузаре также есть сады и чарбаги. Их чарба<г>и очень покаты, трудно обрабатываемы и каменисты. Гузар имеет одну школу, в которой зимой учатся дети, родители их летом (л. 92) выводят в горы на подножный корм свои стада. Этот Гузар также называют ущельем Урмитан, он имеет около 1 сенга воды. Выше в этом ущелье находятся высокие горы, называемые Базар Ханык[227], по ту их сторону – Сандартская долина. Во время правления эмира Тимура-Кургана[228] жена его, Биби-Ханым[229], отправясь со свитой на прогулку в эти горы, испугавшись насекомого гунда, укрылась на вершине этих гор, где и прожила некоторое время, и учредила здесь в это время базар. По этому случаю и эту местность называют Базар-Ханым. В настоящее время в эти места из Рабата тюрки Барляс выводят свой скот на подножный корм и остаются тут до осени. В этих горах каждого вида животных есть, а также и дикорастущих деревьев каждого вида. По обе стороны того ущелья находятся высокие горы. Из помянутого Гузара до Базар-Ханыма (л. 92 об.) будет около 2 сенгов. В помянутом Гузаре есть одна баби-хашире, обучающая девочек. Четвертый Гузар называется ущелье Лангар-Бузурквар, первоначальное имя которого, говорят, Шейх-Абдул-Касым курганы, потому что в нем находится. Гузар этот отстоит от кургана около ¹/₄ сенга и лежит у подошвы гор. По обе стороны этого ущелья – высокие горы. Вода этого ущелья составляет два сенга. Низовые воды ущелья Лангар и Урмитан впадают в Зэрэвшан. Вершины этих гор называются Теререклы и Акувай, там есть дорога, которая идет в провинции Заамин, Рабат и Пшавар. На вершинах этих гор живет общество киргиз, занимающееся овцеводством. От вершины перевала этих гор до кургана будет около 2 сенгов. Этот Бузурквар имеет ханака, в которой совершается как пятикратная молитва, так и молитвы по праздникам и пятницам. Ханак имеет вакф, которым пользуются мутавали Хатыб, имам и суфы. При нем…[230]

(л. 88) Смета расходов, потребных для окончания работ по Туркестанскому альбому и отделки экземпляров, предназначенных для Императорской фамилии.[231]