Утром понедельника в середине октября донья Руис сидела за столом, ела кукурузный пирог и пила холодный черный чай. В то утро она проснулась с твердым намерением докопаться до сути тайны, которая мучила ее уже несколько недель, – тайны Франсиско Аквино и его сына.

Все то время, что Омар отсутствовал, донья Руис считала дни, когда он не приходил домой. Периодически она поднимала глаза к небу в поисках знамения, но там не было ни темных теней, ни черных птиц, ни ослепительных вспышек молний, ничего, что указывало бы на то, что с мальчиком что-то стряслось. Поскольку донья Руис знала, что возможно все, она, конечно, допускала, что знаки могли и обмануть ее, но, поскольку такого еще не случалось, она предпочитала верить им. Рано или поздно, говорила она себе, Омар вернется. Она не поделилась своей убежденностью с Франсиско в тот день, когда он пришел к ней, открыв все свои тревоги и негодование. Она ни словом не обмолвилась о знамениях на небе и не заверила его, что с мальчиком все будет в порядке, но дала Франсиско совет, который должен был наставить его на путь истинный. Открыть не только рот, но и глаза. Она имела в виду, что, когда бы Омар ни вернулся, Франсиско должен найти своего сына, по-настоящему найти его. Это была не физическая потребность, но духовная, как часто и бывает в жизни.

И вот однажды вечером, когда донья Руис ухаживала за перцами у себя во дворе, Омар действительно вернулся. Пусть небеса и предвещали это, все равно она так удивилась, что только тихий звук его шагов по раскисшей грунтовой дороге удержал ее от мысли, что это призрак. Призраки, как она знала, двигались беззвучно. Она подняла глаза, испытав изумление и огромное облегчение при виде него, и смотрела, как он в своей обычной манере тащится по дороге, хотя, судя по тому, как висела на нем одежда, он, казалось, похудел за прошедшие две недели.

На следующее утро донья Руис снова услышала шаги по слякотной дороге и, выглянув в окно, увидела, что мальчик идет в обратном направлении, в сторону города. Все повторялось. Он приходил домой на ночь, уходил утром, и так продолжалось до вчерашнего дня, когда донья Руис, лежа в своем гамаке, снова услышала шаги и, приоткрыв один глаз, увидела, что Омар, одетый не в рабочую одежду, а в свой лучший воскресный костюм, приближается к ней по длинной грунтовой дороге. Это было что-то новенькое. Франсиско и Омар не ходили в церковь – донья Руис это знала и не одобряла, – и она никогда не видела, чтобы кто-то из них шел в воскресенье по дороге, приодетый для богов. Никогда не видела, чтобы кто-то из них шел по дороге в город в воскресенье. И все же это случилось. Мальчик окликнул ее, приветствуя, она ответила благословением, и он пошел дальше. Озадаченная донья Руис думала об этом весь день, и к тому времени, когда мальчик вернулся ближе к вечеру, она все еще думала об этом. Она почти ожидала, что Франсиско снова подойдет к ней, как в прошлое воскресенье, но, хотя она весь день провела на воздухе, наслаждаясь редким солнечным светом и сухой погодой, этого так и не случилось, что вызывало недоумение. Что все это значило? Все эти приходы и уходы, прекрасная накрахмаленная одежда и двухнедельное отсутствие, а теперь еще и воскресный визит? Что-то было не так, и она хотела знать, что именно.

Поэтому настал день, когда донья Руис после завтрака накинула на плечи шаль и надела соломенную шляпку. Впервые за всю свою жизнь она прошла пешком весь путь по грязной дороге, вдоль которой в высокой спутанной траве порхали бабочки, а лимонные деревья росли в таком изобилии, что наполняли воздух благоуханием. Она шла, пока не добралась до того места, где дорога заканчивалась на берегу залива. Снова заморосил дождь, но даже в дождь вид оставался ослепительным. За большими валунами и песчаными прогалинами открывался широкий, величавый океан, испещренный каплями дождя и зацелованный небом. Запах соленой воды, дождя, земли и лимонных деревьев превращался в пьянящий букет. Донья Руис остановилась, чтобы вдохнуть его. Она сделала глубокий вдох, удивляясь, почему никогда не бывала здесь раньше, и прониклась благодарностью за напоминание о том, что чудеса действительно повсюду. В мире столько чудес, что люди и представить себе не могут.

Затем донья Руис повернулась налево, к домику с соломенной крышей, который построил Франсиско. Она поправила мокрую шаль и направилась к двери.

Она постучала, но никто не ответил.

– Франсиско Аквино, – позвала она.

Никто не вышел.

Но она видела лодку, привязанную возле валунов. И знала, что хозяин дома.

– Франсиско! Это донья Руис, – повторила она через дверь.

Но услышала лишь чириканье птиц и шелест дождя.

Она толкнула дверь и почувствовала, как та подалась. Она открыла ее пошире. Заглянув в проем, она увидела Франсиско, сидевшего на стуле в другом конце комнаты с закрытыми глазами, склоненной головой и руками на коленях.

– Франсиско, – прошипела она.

Когда он не пошевелился, она подумала, что он, возможно, спит. Но когда донья Руис вошла в дом и направилась к нему, он открыл глаза и спросил:

– Чего тебе надо?

Донья Руис ахнула, затем расслабилась и сказала:

– Почему ты так сидишь?

– Зачем пришла?

– Почему не отвечал, когда я стучала в дверь?

– Зачем ты стучала в мою дверь?

– Почему не отвечал, когда я звала тебя по имени?

– Зачем ты звала меня по имени?

Донья Руис вздохнула:

– Кто-то из нас должен ответить на вопросы другого вместо того, чтобы спрашивать еще больше.

Франсиско пожал плечами. Он сидел все так же, со склоненной головой. В комнате было тускло, и воздух был пропитан несомненным сожалением. Донья Руис шмыгнула носом. Это было старое, застарелое сожаление, которое засело здесь очень давно.

«Неужели так они и живут? – подумала Донья Руис. – Придушенные сожалением?»

– Что с тобой случилось? – спросила она.

Сидя все так же, Франсиско уставился на свои руки. Они обветрились и покрылись морщинами от долгих лет, проведенных в океане, огрубели от сетей, огрубели от работы веслами, высохли на соленом воздухе. В то утро он, как обычно, встал, чтобы порыбачить. Он оделся, спустился к воде, отвязал лодку и поплыл на веслах, собираясь забросить сеть. Он действовал, скорее, по привычке. Но как только он отплыл достаточно далеко и оказался в одиночестве на воде, его охватило тревожное чувство. Тревога, возникшая почти сразу, как Омар вернулся домой после своего загадочного двухнедельного отсутствия, неуклонно росла все эти дни и достигла пика. Франсиско уже неделю жил с этим чувством, но в то утро, когда он покачивался на волнах, оно сделалось сильнее, чем когда-либо. У него так закружилась голова и спутались мысли, что он даже не мог сосредоточиться на рыбалке. Он завязал рыболовную сеть таким небрежным узлом, что она развязалась, соскользнула за борт и, точно паутинка, растаяла в море. Франсиско, недолго думая, наклонился, чтобы ухватить тонущую сеть, и, не успев опомниться, сам повалился в воду. Он был так ошеломлен, что пошел ко дну как камень, не сразу вспомнив, что умеет плавать. Когда он наконец вынырнул, сеть уже исчезла, а лодка была в нескольких футах от него. Он поплыл к ней, молотя руками по воде и чувствуя напряжение в груди. Добравшись до лодки, он подтянулся и повалился в нее. Он хватал ртом воздух, моргая от воды, застилавшей ему глаза. Он несколько раз сплюнул и высморкался в рукав. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз был в воде. Когда-то он нырял по доброй воле, стремясь увидеть Эсме, но потом, когда запах фиалок ослаб, он стал просто выглядывать из-за борта. После падения сердце его сильно колотилось. Он уже был стар, намного старше, чем раньше. Много времени прошло. И продолжало проходить. Да, он был стар, а теперь еще и напуган. Он почувствовал, что не в настроении рыбачить. Франсиско высморкался еще раз, а затем, вопреки обыкновению, завершил рабочий день, не поймав ни одной рыбы, и поплыл обратно к берегу.

Теперь, глядя на свои старые, избитые руки, Франсиско хотел плакать. Что он наделал? Как все это дошло до такого? В тот вечер, когда Омар вернулся домой, Франсиско вошел в дом, и при первом взгляде на сына его охватили сильнейшая благодарность, облегчение, счастье и благоговение – такой бури эмоций Франсиско не испытывал уже очень давно. И все же эту бурю, рвавшуюся из него наружу, Франсиско в себе сдержал. Каким-то образом, несмотря ни на что, он продолжил вести себя так же, как и последние полгода, и не проронил ни слова. Он должен был выпустить все это сразу, как только увидел Омара, сидящего за столом. Омар, на котором было только нижнее белье, поднял на него глаза, и они встретились взглядами. В тот момент Франсиско должен был открыть рот и дать вырваться хотя бы одному слову из тех, что роились у него внутри. Он получил краткую возможность, просвет и должен был воспользоваться им, он это понимал, но он запнулся, и каждая секунда, прошедшая после этого, усугубляла его нерешительность, пока через минуту все снова не стало по-прежнему. Они перешагнули какой-то безвозвратный рубеж. Через минуту после их тревожного воссоединения Франсиско и Омар вернулись на то же место, где были до этого, – без единого слова.

Было мукой не разговаривать друг с другом после этого! Раньше, когда Франсиско чувствовал только свой упрямый праведный гнев, ему было легче молчать. Каждый раз, когда Франсиско видел, как Омар возвращается домой в рабочей одежде, каждый раз, когда Франсиско видел ботинки, купленные сыном, ботинки, которые одним своим видом, казалось, осуждали весь образ жизни Франсиско, его рыбацкую жизнь, в которой никогда, ни за что не понадобятся ботинки, – каждый раз, как Франсиско видел все это, его гнев возрастал. Но теперь, когда Омар вернулся, что-то изменилось. Гнев ослаб, и его стали теснить все прочие эмоции, которые Франсиско испытал, снова увидев Омара, – благодарность, облегчение, счастье, благоговение. Даже со временем эти чувства не исчезали. Они оставались запертыми у него внутри, так что теперь, когда Франсиско смотрел на Омара, он видел не только рабочую одежду и ботинки, но и сына, по которому скучал.

В тот день, когда Омар вернулся, Франсиско встал посреди ночи и пошел в его комнату, просто чтобы снова увидеть сына. Чтобы убедиться, что да, Омар действительно дома. Франсиско стоял в темноте босиком на пороге и смотрел в комнату. Он слышал дыхание Омара, казавшееся ему чудом. Франсиско представил себе сына – его длинный нос и темные глаза, округлые уши. Он был похож на свою мать. Когда Франсиско стоял там, все чувства, которые он испытывал прежде, всколыхнулись в его груди. И кое-что еще. Любовь. Он испытывал такую любовь к этому мальчику. Он всегда ее испытывал, хотя никогда не умел ее выразить. Это была любовь, окутанная болью – он не мог смотреть на Омара, не думая об Эсме, – но все же это была любовь, и в основе ее лежала та же причина: Омар напоминал Франсиско Эсме. В горле у него встал ком. Франсиско разомкнул губы и облизнул зубы изнутри. Он хотел что-то сказать, прямо там, в темноте, хотя Омар все равно не услышал бы его. Он стоял с открытым ртом, пока у него не пересохли губы. Затем сглотнул ком в горле и вернулся в свою комнату.

С того самого момента и до сегодняшнего утра, когда он свалился с лодки, над всеми чувствами Франсиско преобладали вина и сожаление. И такая масса эмоций вызывала чувство сокрушительной тревожности. Это было невыносимо. Франсиско сидел и думал: надо что-то менять. То утро в лодке напомнило ему о том, что он должен был понимать как никто другой: никогда не знаешь, сколько времени тебе отпущено с любимыми людьми. Да, надо было что-то менять – и поскорее. Он должен был каким-то образом поговорить с сыном.

Донья Руис, пришедшая в этот дом, чтобы докопаться до сути, поняла, глядя на Франсиско, бессильно развалившегося на стуле, что нашла ответ на свой вопрос. Она поняла, в чем проблема. Как и то, что есть только один способ ее решить.

– Иди, – сказала она.

Франсиско не сдвинулся с места.

– Ты слышал, что я сказала? Я сказала – иди.

Он усмехнулся:

– Это звезды тебе сказали?

– Нет, не звезды.

– Еще какая черная магия?

– Не все на свете магия! Это же просто, дубина. Тебе надо идти.

– Куда идти?

Донья Руис знала по опыту, что всякий человек должен дойти до истины своим умом. Но люди, особенно такие упертые, как Франсиско Аквино, нуждались иногда в пинке.

Донья Руис схватила Франсиско за руку, повернула лицом к открытой двери и подтолкнула сзади.

– Иди к своему сыну, – сказала она.

|||||

Франсиско впервые в жизни сел в поезд. Железная дорога, опоясывавшая Панаму, была построена, как понимал Франсиско, потому что Соединенные Штаты нуждались в доставке почты с Восточного побережья этой огромной страны на недавно покоренный запад. По крайней мере, с этого все началось. Остальное – как неожиданно Панаму наводнили люди, искавшие кратчайший путь к золоту, и как железнодорожная компания пыталась со скрипом проложить рельсы, чтобы получать прибыль от перевозки иностранцев, – было известно всем местным.

В городе Франсиско уже, разумеется, видел паровозы, этих громадных стальных змеев с глазами циклопов, шумно извергающих дым. Они казались ему монстрами. Более того, монстрами, принадлежавшими янки. И вот теперь, подумать только, он очутился в чреве одного из них.

Франсиско, одетый в свою рыбацкую одежду, сандалии и шляпу, мокрые от дождя, стоял в проходе вагона и с большим подозрением оглядывал открытые окна, деревянные сиденья и сидящих на них людей. Среди пассажиров не было белых, но, похоже, многие из них говорили по-английски, и ему стало интересно, смотрят ли они, в свою очередь, на него, не кажется ли он им таким же несуразным, каким себя чувствует. У него вспотели ладони. В любом случае – зачем он послушался донью Руис? Что она знала? Ворвалась к нему и вытолкала за дверь его собственного дома – разве так можно? И почему он был таким рохлей, что не воспротивился? Какое там, он словно зачарованный прошел пешком весь путь до вокзала в городе. В кассе Франсиско бросил монету на прилавок и сказал человеку за стойкой:

– Emperador[51].

Это было единственное, что Франсиско знал наверняка о том, где работал Омар. Кассир был американцем и посмотрел на Франсиско в замешательстве.

– Emperador, – повторил Франсиско.

А кассир наморщил лоб и сказал:

– Империя?

Звучало похоже, но Франсиско не был твердо уверен, что они говорят об одном и том же. Остановка, которая ему была нужна, называлась Эмперадор, и он повторил это в третий раз. Человек у окна переспросил во второй раз:

– Империя?

Франсиско в растерянности стоял, не зная, что еще сказать, и наконец кассир пожал плечами, взял монету и протянул Франсиско билет.

Франсиско вытер вспотевшие ладони о штаны и вернулся к мысли, что во всем виновата донья Руис. Это она со своими темными чарами сбила его с панталыку. Стоя в проходе вагона, Франсиско скрестил руки на груди, думая, что так ему и надо. Все больше пассажиров с обеих сторон поднимались в вагон и усаживались на жесткие деревянные сиденья. Он решил, что не станет садиться из гордости. Но минуту спустя, когда паровоз тронулся, Франсиско споткнулся и чуть не упал на пятую точку. Мужчина, читавший газету, сочувственно взглянул на него и подвинулся к окну, жестом пригласив Франсиско присесть. Но с той же неистовой гордостью, которая помешала ему сесть сразу, Франсиско только взялся за спинку сиденья для устойчивости и простоял в проходе до конца поездки.

|||||

Когда поезд прибыл на станцию Эмперадор, Франсиско был так рад сойти, что почти забыл, зачем приехал. Остальные пассажиры разбегались кто куда, а Франсиско стоял и смотрел на них с платформы, пока не остался один. Дождь, ливший все утро, прекратился.

Несколько пассажиров перешли через рельсы, направляясь в сторону широкой мощеной улицы. С того места, где он стоял, Франсиско мог бы, вытянув шею, увидеть, что с этой улицы начинался город, причем намного больший, чем он ожидал. Он знал, что Эмперадор долгое время был привокзальным городком, но то, что он видел сейчас, больше походило на карнавал. Кругом были люди, самые разные люди, всевозможного вида, роста, цвета кожи и одежды, а еще экипажи, мулы и множество высоких деревянных столбов с толстыми черными проводами, натянутыми между ними. Здания на улицах, тянувшихся, казалось, до бесконечности, были двух– и трехэтажными, с балконами и навесами, украшенными американскими флагами.

«¡Dios![52] – подумал Франсиско. – И когда они успели построить все это? Где же Эмперадор? Не может быть, что это он и есть».

Франсиско и представить себе не мог, чтобы старый город выглядел подобным образом. Но куда же он делся? Неужели Соединенные Штаты поглотили его целиком?

Когда же Франсиско сошел с платформы в слякоть, в нем с новой силой взметнулось возмущение. Он расслышал ужасные звуки, доносившиеся из Пасти, и понял, что уже близко. Пока он шел, у него снова вспотели ладони.

Если бы Франсиско повернул направо и перешел через рельсы, он бы увидел, что старый Эмперадор остался на прежнем месте. Все новые здания и жилые дома, построенные американцами, находились по другую сторону от рельсов, на территории, которую они считали своей. Но Франсиско повернул налево, и с каждым шагом под полуденным солнцем ему хотелось пойти назад. Он говорил себе, что, если сейчас развернется и сядет в поезд, никто и не узнает, что он сюда ездил. Он мог бы просто поговорить с Омаром вечером. Однако когда Франсиско обмозговал такой вариант – Омар приходит домой и сразу отправляется в заднюю комнату, чтобы снять рабочую одежду, мягкими шагами пробирается на кухню, они уступают друг другу дорогу, Омар берет еду и уходит к себе в комнату, а Франсиско смотрит ему в спину, – он понял, что ничего не выйдет. И хотя он уже не верил в подобные вещи, но с некоторых пор стал задумываться, не наложила ли донья Руис какое-нибудь страшное заклятие на его дом, не дававшее ему говорить. Зачем бы ей это понадобилось, он терялся в догадках. Однако после сегодняшнего утра это уже казалось маловероятным. Но факт оставался фактом: он не мог говорить в своем доме. Стало быть, ему оставалось надеяться только на то, чтобы заговорить с сыном в каком-нибудь другом месте. К сожалению, единственным местом, где Франсиско мог рассчитывать найти Омара, был Эмперадор.

|||||

Эмперадор оканчивался обрывом, к которому вскоре и вышел Франсиско. Даже не глядя вниз, он понял по дыму и шуму, что нашел стройку, и, когда наконец собрался с духом и опустил взгляд, увиденное его потрясло. Распахнутая Пасть. Земля вдоль склонов была обнажена и изрезана. Открывались разноцветные слои грунта, глины и камня – черные, желтые, синие, коричневые, оранжевые, розовые, красные. Они пылали на солнце, как огромная открытая рана, которая никогда не затянется. Но больше всего Франсиско ошеломило не то, что сотворили с этой землей – сотворили с его страной, – а то, сколько сотен человек участвовали в этом. Да что там сотен – тысяч. По всем горным склонам, на множестве грязных плато виднелись люди и машины, машины и люди, двигавшиеся так, словно составляли единое целое: копавшие, рывшие, поднимавшие и делавшие невесть что еще. Через всю долину двигались грузовые поезда – куда более грозные, чем пассажирский, на котором приехал Франсиско, – нескончаемые вереницы черных паровозов, тянущих за собой длинные составы с открытыми контейнерами, наполненными одним грунтом. Поезда двигались туда-сюда по множеству рельсов, разворачиваясь и возвращаясь, в бесконечной круговерти без начала и конца. А вдоль рельсов – с ума сойти – выстроилось шеренгами еще больше людей, целые бригады, копавшие землю под свист паровозов, грохот камней и густые клубы черного пахучего дыма. Франсиско пытался запомнить все это. То, что он видел с обрыва, было не просто каналом, а великим разломом, который разделит Панаму надвое. Внезапно все чувства, тревожившие Франсиско последние четыре года, со времен La Separación, сплелись в один большой узел, и в центре его оказался не гнев, как он ожидал, а горе. Это зрелище родной страны стало еще одним невиданным горем, добавившимся к прочим горестям.

Франсиско заплакал.

Заплакал впервые после исчезновения Эсме, и ощущение слез на лице застало его врасплох. Он протянул руку и быстро вытер их. Мысль о том, что кто-то увидит его здесь, была сама по себе неприятной, но мысль о том, что кто-то увидит его в слезах, была еще хуже. Слезы, однако, его не слушались и продолжали течь еще несколько минут, а Франсиско вытирал их снова и снова, пока ладони не стали мокрыми. Но, взглянув на свои руки, эти старые, мозолистые руки, он вспомнил, зачем он здесь. Омар. При мысли о сыне Франсиско преисполнился решимости. Он расправил плечи и выпрямился. Вытер руки о штаны. Как далеко он зашел. Он представил, как сходит в Пасть не как противник, мученик или жертвенный агнец, но как отец, чья любовь бесконечно сильнее его горя или страха. Он найдет Омара и скажет ему что-то. И ничего, что он не знает, что сказать; главное, он что-то ему скажет, да? Да. Он это сможет.

Справа от него по горному склону тянулась длинная лестница. Франсиско подошел к ней и, собрав в кулак всю волю, начал спускаться – ступенька за ступенькой. Ноги у него дрожали и от возраста, и от нервов, но он тем не менее не падал. И когда он наконец добрался до подножия и посмотрел наверх, снова поразился. Вот он, Франсиско Аквино, и оказался в Пасти.

Он еще раз глубоко вздохнул и, сам не зная почему, повернул налево. Между горных склонов расходился такой шум, что мысли путались. Грохот, трескотня и лязганье. Воздух дрожал от непрекращающейся вибрации. Что же творили все эти люди – раскапывали землю или просто сотрясали, пока все тут не пойдет прахом? Франсиско неуверенно двинулся вперед, проходя через этот рукотворный ад.

Он был обут в кожаные сандалии – свою единственную обувь, – которые сам вырезал и обработал молотком, но, когда он переступал через камни, эти сандалии, везде казавшиеся совершенно естественными, здесь смотрелись нелепо. Неожиданно он понял, зачем Омар купил ботинки почти сразу, как устроился на эту работу. Франсиско тогда посмеялся над ним, но теперь должен был признать, что ботинки здесь были бы очень кстати.

Куда бы Франсиско ни посмотрел, он поражался увиденному. Глыбы битого черного камня. Груды каменного крошева. Машины, огромные, как деревья. Колеса паровозов высотой почти с его дом. Вереницы людей, несущих ящики на головах. Люди, высовывавшиеся из сигнальных башен, крича что-то людям внизу. Почти все они были одеты в те же синие рубахи и брюки цвета хаки, которые носил теперь Омар. И этот запах! Боже милостивый, до чего же смрадный едкий запах дыма! Неужели Омар приходил сюда каждый день? Франсиско с трудом верилось в это. Ведь Омар был тем мальчиком, который дни напролет ловил бабочек, о чем Франсиско узнал только потому, что однажды, когда Омар слишком долго держал бабочку в руках и она умерла, он так пригорюнился, что просидел с ней весь день, дожидаясь, пока вернется отец, и спрашивал его дрожащим голосом, что же делать. Франсиско мог бы усмехнуться на это, но ему стало жалко Омара, и в конце концов они похоронили бабочку на заднем дворе под банановым деревом. Омар был тем мальчиком, который раскладывал узоры из ракушек на песке, Франсиско смотрел на них, вытаскивая на берег лодку под конец дня. Это был тот мальчик, который иногда что-то шептал себе под нос в ночи, хотя Франсиско и не мог разобрать слов. Он думал, что, возможно, Омар молится, и у него не хватало духу сказать сыну, во что он уверовал после смерти Эсме, а именно – что Бога, которому стоило бы молиться, просто нет. Никто не слушал их молитвы. Никакой Бог не позволил бы его матери вот так бросить их. Когда она исчезла, вместе с ней исчезло и все, что Франсиско знал о Боге, обрядах и вере. Для него все это перестало существовать. Умерло вместе с ней. Но Франсиско никогда не говорил об этом сыну, потому что Омар был слишком чувствительным мальчиком, чтобы услышать правду о том, что его мать покончила с собой. Вместо этого Франсиско просто сказал, что она умерла. Когда Омар спросил отчего, он сказал, что от болезни, и это в определенном смысле было правдой. Но был ли тот мальчик, которого помнил Франсиско, тем самым мальчиком, который работал здесь, в этом шумном, задымленном, опасном месте? Франсиско вдруг подумал, что, возможно, он не знает своего сына, что Омар, о котором он все еще думал как о мальчике, каким-то образом, сам того не осознавая, стал мужчиной. Затем, столкнувшись с этой первой мыслью, он быстро почувствовал другой натиск: возможно, он и раньше совсем не знал сына. Да, кое-что он о нем знал, но что он мог знать о том, что Омар на самом деле думал, что хранил в своем сердце, каким он видел мир? Они никогда не вели таких разговоров. Даже до того, как потянулись эти долгие месяцы молчания, часто ли Франсиско по-настоящему разговаривал с ним? Шагая по грязи, среди шума и вони, Франсиско наконец-то понял. Если на его доме и лежало заклятие, то наложил его он сам.

Франсиско почувствовал, что вспотел под воротником. Он смотрел, как машины опускают свои длинные суставчатые шеи и заглатывают груды щебня, наваленные на земле. Заглотив щебень, они поднимали шеи и разворачивались кругом. Затем разжимали челюсти, и щебень сыпался в железнодорожный вагон с тремя бортами. Так повторялось снова и снова.

– Поберегись! – кричали то и дело, и Франсиско быстро смекнул, что надо смотреть в оба, чтобы не попасть под поезд или осколки от взрыва. Он огибал груды грунта и нырял под качавшиеся машины, глядя сразу во все стороны, потому что вокруг было столько работы, шума и суматохи, что приходилось быть начеку, смотреть, куда он идет и что надвигается на него отовсюду. Один раз он поднял голову, желая убедиться, что горы над ним не сомкнулись и небо никуда не делось, но в результате испытал только большее смятение. Это было похоже на то, что он иногда ощущал на берегу океана, но океан внушал чувство ничтожности перед величием мира. Здесь же, насколько он видел, все было наоборот. Вместо того чтобы отдаться на волю природы, глупые люди вознамерились подчинить ее. Франсиско все еще смотрел наверх, готовый идти дальше, как вдруг среди едкого запаха дыма уловил аромат фиалок. Он замер. Это было совершенно немыслимо. Откуда здесь взяться цветам? Совершенно неоткуда. Но аромат, этот нежный, пудровый аромат, он узнал безошибочно. Франсиско закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

«¡Dios!» – подумал он. И второй раз за день, второй раз за час заплакал.

Франсиско так долго жил в убежденности, что, потеряв Эсме, он потерял и свою веру – веру в таинственное, волшебное, необъяснимое. Он перестал верить даже в саму возможность чего-то подобного, как будто со смертью Эсме иссякло его воображение, а весь его мир оскудел настолько, что он уже не видел дальше того, что было у него под носом. Он знал доподлинно, что в жизни есть другое измерение, но, разочарованный тем, что потерял с ним связь, он всячески избегал его, пренебрегал его силой и высмеивал, чтобы убедить себя, что вовсе ничего не потерял. Он убедил себя, что ему достаточно жить в рациональном мире, как и большинству людей. В этом не было ничего плохого. Да, возможно, это делало мир меньше и не таким чудесным, но к чему ему чудеса? Однажды он впустил в свою жизнь нечто чудесное и остался с разбитым сердцем.

Когда Франсиско открыл глаза и посмотрел на ущелье, в котором стоял, на широкую каменистую расщелину между горными пиками, он увидел то, чего не видел раньше, чего даже не мог себе представить: океан, заполняющий пространство, где он стоял. Теперь, подняв глаза, он увидел не небо, а днище массивного корабля, увидел во всех подробностях коричневый деревянный корпус. С одной стороны, это внушало страх, поскольку Франсиско понял, что это значит – канал будет достроен, они проложат путь к Атлантическому океану, – но сильнее страха оказался благоговейный трепет оттого, что к нему вернулось воображение. Он почти боялся пошевелиться, чтобы его воскресшее воображение не привязалось каким-то образом к этому месту. Но когда кто-то закричал и все люди, находившиеся поблизости, бросились врассыпную, он тоже отбежал в сторону, и раздался несильный взрыв, и воздух наполнили камешки и дым. Франсиско снова нервно поднял взгляд. Высоко над головой он увидел корпус еще одного корабля, длинный, узкий и серый, плывущий по поверхности еще не существующей воды. Канал ему не нравился. Никогда не нравился, и Франсиско говорил себе, что до конца своих дней не изменит своего мнения на этот счет. Но в тот момент вид этого корабля принес ему огромное облегчение.

С новыми силами Франсиско зашагал дальше.

– Омар! – крикнул он. Впервые за шесть месяцев он произнес имя сына. – Омар! – продолжал он звать, взволнованный самим этим звуком, но если кто-то его и слышал, то не подавал виду.

В конце концов он обнаружил, что идет между рельсами и шеренгой рабочих. Мужчины размахивали кайлами на склоне горы, и Франсиско вглядывался в каждого, высматривая худощавую фигуру Омара и его соломенную шляпу, перевязанную веревкой. Франсиско смотрел, как рабочие снова и снова откалывают камешки от скалы, и думал, что это так же эффективно, как точить дерево зубочисткой.

– Омар! – выкрикнул он.

И кто-то прокричал ему по-английски:

– Ты! Ты, там! Кто ты такой?

Слова были иностранными, на языке, которого Франсиско не знал, но он понял, что этот человек обращается к нему. Это был крепкий белый мужчина в комбинезоне и высоких резиновых сапогах. Стоя на скалистом выступе, он указывал на Франсиско, тыча пальцем. Несколько рабочих, находившихся в пределах слышимости, перестали копать и повернулись в сторону Франсиско. Франсиско выкрикнул:

– Омар?

Рабочие, все молодые, темнокожие и перепачканные грязью, непонимающе уставились на него. Франсиско попробовал еще раз:

– Омар Аквино? Él es mi hijo[53].

Этот диалог был обречен с самого начала. Рабочие, которые оборачивались, пожимали плечами или качали головами. Один из них, с бакенбардами, доходившими до подбородка, задержался взглядом на Франсиско, но, когда белый мужчина в комбинезоне стал кричать на них, все вернулись к работе. Франсиско почувствовал тщетность своих усилий, но все же предпринял последнюю попытку:

– Омар Аквино? Estoy buscando a mi hijo[54].

Никто из рабочих не понял, что сказал Франсиско. Они слышали «Омар», но это имя ни о чем им не говорило. Если бы Клемент, Принц или Джозеф не последовали примеру Омара и не вышли из игры, увидев, что сделал Миллер, они бы что-нибудь ответили ему. К концу того же дня каждый из них найдет другую работу в карьере. Клемент устроится кондуктором и будет зарабатывать шестнадцать центов в час вместо десяти. Джозеф проработает несколько недель на строительстве моста и вернется домой. А Принц будет, насвистывая песенки, закладывать динамит в выемке Бас-Обиспо, где и проработает весь следующий год, пока не увлечется песенкой настолько, что динамит взорвется раньше времени, убив его и еще двадцать пять человек. Будь там Берисфорд, он бы тоже мог помочь Франсиско, но Берисфорд был мертв. К тому времени его уже похоронили. И когда по склону стал спускаться белый человек, дико размахивая руками, Франсиско поспешил прочь.

Франсиско бродил по Ла-Боке, прохаживаясь взад-вперед вдоль карьера, мимо людей, таскавших шпалы, мимо людей, сидевших на буровых установках, похожих на гигантских кузнечиков, мимо диспетчерских вышек и грузовых вагонов, по рельсам и камням, пока не увидел всех, кого только можно, некоторых даже по несколько раз. Он звал Омара по имени, но никто из тех, кто его слышал, не мог ему помочь. Нигде не было его сына. Франсиско чувствовал себя беспомощным. Он проделал такой путь. В голове у него стучало от шума, глаза слезились от дыма. Он устал, перепачкался и взмок от пота. Когда прозвучал свисток, возвещая конец рабочего дня, мужчины, среди которых, похоже, не было Омара, побросали инструменты и стали выбираться из Выемки. Чумазый и подавленный, Франсиско последовал за ними.