Съемки выпуска шоу «Ночная жизнь» с Шейном были запланированы на вторую рабочую неделю после праздников. Продюсеры «Неосязаемого» устроили все так, чтобы его пребывание в Нью-Йорке совпало со съемками бэкдор-пилота для потенциального спин-оффа про Рози и Райдера, так что ни Шейн, ни Лайла на этой неделе задействованы не были. Он старался не думать о том, чем она займется в эти свободные дни и встретится ли еще раз с тем парнем с вечеринки.

Тем не менее, Шейн не удержался и все-таки написал Лайле после своей первой встречи со сценаристами «Ночной жизни».

ШЕЙН:

привет

Ты случайно не собиралась приехать в Нью-Йорк, чтобы посмотреть на меня в шоу?

Она ответила почти мгновенно.

ЛАЙЛА:

ммм, возможно

Правда, я еще не купила билет на самолет

А что?

ШЕЙН:

Ты бы хотела сыграть камео?

В монологе, я имею в виду. Может, в скетче, если тебе захочется новых впечатлений

Она начала что-то печатать, потом остановилась. Он поспешно добавил:

Это их идея

ЛАЙЛА:

ха-ха-ха

Никаких скетчей

Хотя в монологе я бы поучаствовала

Когда надо быть?

И заплатят ли?

ШЕЙН:

Тебе только на генеральную репетицию в пятницу, если сможешь. Скорее всего, заплатят

ЛАЙЛА:

договорились

ШЕЙН:

ты супер

Он нажал «отправить», прежде чем успел подумать, и, смутившись, засунул телефон обратно в карман. К его удивлению, телефон тут же снова зажужжал.

ЛАЙЛА:

Как там идут дела?

ШЕЙН:

вроде бы хорошо. На самом деле мы еще ничего не сделали, но пока все норм

По крайней мере, не похоже, чтобы они специально собирались меня унизить

ЛАЙЛА:

хз

Знаешь, как говорят

Никогда не доверяй комикам

Ради смеха они готовы на все

Пять дней спустя, когда во время прямого эфира Шейн обливался по́том, он пожалел, что не воспринял слова Лайлы всерьез.

Впрочем, никакого злого умысла в своей неудаче Шейн не усматривал. В том, что он шел ко дну, не было ничьей вины, кроме его собственной.

Сначала все шло нормально. Монолог получился хорошо. Правда, он несколько раз споткнулся на карточках-подсказках, но сумел вызвать смех аудитории везде, где это подразумевалось.

Изюминкой шоу, конечно же, стало камео Лайлы. Одна из актрис, Фейт, вышла на сцену в костюме точь-в-точь «Лайла в роли Кейт», и они с Шейном стали усиленно флиртовать, сближаясь шаг за шагом, многозначительно глядя друг другу в глаза, под волнующую музыку, очень похожую на саундтрек «Неосязаемого».

– Извините, я вам не помешаю?

Появление Лайлы было встречено такими одобрительными возгласами и аплодисментами, что Шейн прикусил щеку изнутри, чтобы не рассмеяться.

Он вошел в первую рекламную паузу будучи на седьмом небе от счастья и, покидая сцену с колотящимся сердцем, заключил Лайлу в пылкие объятия. Возможно, у Шейна сдали нервы, однако ему показалось, что Лайла ответила на его спонтанный порыв. Его сразу же отправили в костюмерную готовиться к выходу в образе первого персонажа.

И вот с этого момента все полетело под откос.

В начале недели, когда шло обсуждение сценария шоу, Шейн, не желая показаться капризной звездой, с энтузиазмом соглашался с каждой идеей, возникавшей у авторов, ― независимо от того, нравилась она ему или нет. А в головокружительный репетиционный период времени на обдумывание не было вообще, поскольку скетчи добавлялись, удалялись и переписывались каждый час. Однако Шейна настойчиво уверяли, что, как бы хаотично ни выглядел процесс, в конце концов все всегда складывается удачно.

Он стал сомневаться в этом уже посреди первого скетча, в котором сыграл отца одного из постоянных персонажей шоу ― нескладной девочки-подростка, у которой месячные всегда начинались в самый неподходящий момент. Этот скетч прошел более-менее нормально, поскольку персонаж был по не совсем понятной причине весьма популярен, и все, что требовалось от Шейна, ― просто подыграть.

Но затем Шейн предстал перед публикой в своем первом образе: он играл таксиста, который слишком много болтал пассажирам о своей сексуальной жизни. Гримеры приклеили Шейну огромные накладные усы ― кожа под ними безумно чесалась, и это отвлекало его внимание, а нью-йоркский акцент то появлялся, то пропадал. Вдобавок Шейн споткнулся в самых кульминационных моментах, вызвав вежливый смех.

Первая неудача так обескуражила Шейна, что ему потом было трудно прийти в себя. Во время рекламной паузы к Шейну подошел исполнительный продюсер и, похлопав по плечу, сказал, что у него все получается отлично и нужно просто расслабиться, чем окончательно выбил его из колеи.

Никогда раньше Шейн не испытывал ничего подобного. Во всяком случае, он никогда не терял уверенности в себе. Однако теперь он совершенно утратил почву под ногами. Он практически чувствовал, как ускользает из рук другая роль ― та, к которой он успел прикипеть за последние несколько недель. Шейн понимал, что закапывает себя, понимал, что энергия на исходе, но поезд уже летел под откос, и каждая заваленная шутка усугубляла ситуацию.

Он ощущал себя мультяшным персонажем, выскочившим за край обрыва только лишь для того, чтобы обнаружить, что внизу ничего нет, кроме воздуха, и несколько долгих мгновений его ноги будут безнадежно болтаться, прежде чем он рухнет на землю, подняв облако пыли.

* * *

Наблюдая со своего места из зала, как мучается Шейн, Лайла ощущала почти физическую боль.

Пока он «сливал» один скетч за другим: запинаясь, нарушая хронометраж или демонстрируя топорную манеру исполнения ― когда играл Бората в образе судьи, переодевался в толстую бабушку из кружка вязания, сдергивал с себя брюки с разрезами или танцевал европоп в серебристых плавках, ― из головы у Лайлы не выходила мысль, что еще полгода назад она бы упивалась видом этого зрелища. Она бы радовалась, что, наконец-то, он впервые почувствовал вкус неудачи ― впервые за время своей блестящей карьеры, учитывая, что в телеиндустрию он въехал на кривой козе. Но теперь Лайле казалось, что это она страдает вместо него: это она, а не Шейн, подсматривает в карточки с подсказками, это ее кожу обжигает свет софитов, это в ее ушах звенит неловкое молчание аудитории.

Конечно, он это переживет. Следующая неделя или две, вероятно, будут погаными, но этот провал Шейна быстро сотрется из памяти поклонников и коллег по цеху ― по крайней мере, успеет стереться до тех пор, пока не будет составлен новый рейтинг «Худшие ведущие шоу “Ночная жизнь” всех времен».

Но если предположить, что эти съемки задумывались как пробы для его следующей работы, то не оставалось никаких сомнений в том, что сегодняшнее выступление лишило его каких бы то ни было шансов. Теперь у них с Шейном появилось нечто общее. Однако наблюдать за тем, как это происходит прямо сейчас, было для Лайлы невыносимо: все ее тело напряглось, к горлу подкатил ком, а в груди защемило.

И что хуже всего, Лайла понимала: уверенность Шейна в себе здорово пошатнулась, и теперь это чувство останется с ним надолго и никуда не исчезнет даже после того, как о его неудаче все забудут. Лайла не сомневалась: он считает, что этот провал поставит крест на его карьере. Она сосредоточенно следила за его мимикой, так что одного беспомощного подергивания его бровей оказалось достаточно, чтобы у нее по спине потекли струйки холодного пота.

И вдруг у нее в голове что-то щелкнуло ― словно пазл сложился. Она должна была понять это давным-давно.

Лайла годами обижалась на Шейна за его природное обаяние, за то, как легко ему удавалось нравиться людям, но сейчас до нее дошло, насколько это было непросто. Каких усилий это требовало. Только так он сумел выжить. И неизвестно, что бы с ним стало, если бы этого не было.

Шейн из последних сил пытался завоевать все более отстраняющуюся аудиторию, а Лайла видела в нем лишь того испуганного маленького мальчика, которым он когда-то был; мальчика, убежденного, что все можно исправить, если вести себя сговорчиво, уступчиво, мило ― ведь именно этого, как он считал, хотели от него окружающие.

Ее руки дрожали от жгучего желания дотянуться до Шейна, выбежать на сцену, обнять его и крикнуть: «Все! Довольно!»

Ее трясло от осознания того, что она не могла ему помочь, что она бессильна что-либо сделать, что она может лишь сидеть на месте и наблюдать за его мучениями.

И вдруг ее осенило: кое-что она для него сделает! Идея возникла в голове внезапно, захватила ее и уже не отпускала.

Лайла подумала, что испугается, но вместо этого ощутила странную легкость. Умиротворение. Словно она долго-долго тащилась, закованная с головы до ног в тяжелые доспехи, и со временем перестала замечать эту непосильную ношу. Но теперь, когда доспехи вмиг развалились на части, она почувствовала себя невесомой и окрыленной. Не теряя ни секунды, она выскользнула из зала, и ноги сами понесли ее за кулисы.

* * *

После финального скетча Шейн потащился в гримерку ― переодеваться в обычную одежду. До конца шоу оставалось несколько минут: второе выступление приглашенного музыканта, еще одна рекламная пауза и, наконец, пожелание доброй ночи. Как бы там ни было, он прошел через этот кошмар и даже остался цел ― по крайней мере, физически.

Когда Шейн открыл дверь, Лайла уже была там ― она сидела на гримерном столике, прислонившись к зеркалу.

И как только он увидел ее лицо, теплившаяся в нем крошечная надежда на то, что выступление получилось не таким ужасным, как казалось ему самому, окончательно рухнула.

– Сам знаю, ― слабым голосом проговорил он.

Лайла попыталась вернуть лицу так необходимую ей сейчас невозмутимость.

– Сценарий ― полная дрянь. Ты просто делал, что мог.

Шейн рухнул на диван.

– Черт… Это конец! ― Он закрыл лицо руками. ― Именно этого я боялся больше всего. Завтра все только и будут болтать об этом, да? О том, как я все запорол?

Лайла ничего не ответила, оперлась ладонями о край стола и наклонилась вперед.

– Может, и так, ― осторожно сказала она. ― Но мы подкинем им еще кое-что для обсуждения.

Шейн был так расстроен, что не сразу понял, к чему клонит Лайла. Или ему это показалось?

– Что?!

Ее голова все еще была опущена, но взгляд скользнул вверх, чтобы встретиться с его глазами. Грудь Лайлы вздымалась и опускалась. Она молчала.

Шейн вскочил на ноги и взволнованно принялся расхаживать взад-вперед, с трудом подбирая слова.

– Но разве это не… Нет, мы не можем… Разве это не будет считаться… не знаю… манипуляцией? Ведь если это не так… если мы не…

– А что, если так? ― сказала Лайла еле слышно и снова опустила глаза.

Шейн резко остановился, будто внезапно примерз к полу, открыв от удивления рот.

– Э-э-э… ― только и смог выдавить он из себя.

С глухим шумом он опустился обратно на диван. Никто из них ничего не сказал ― их взгляды просто встретились на бесконечное мгновение. Наконец он покачал головой, будто это могло вернуть все на привычные места и придать смысл сказанному.

– И как это… Разве мы не должны были… как бы… поговорить? Или вроде того? Сначала? До того, как мы…

Он умолк, неопределенно махнув рукой.

– Ты этого не хочешь?

– Конечно, хочу! ― выпалил он, даже не заметив торжествующую улыбку на ее губах.

Шейн почувствовал, что его голос невольно зазвучал громче, ― стресс до предела обострил эмоции.

– Но это же безумно важно, Лайла! Во всяком случае, для меня. Я не хочу снова оказаться в дураках. Ты решила сделать это только потому, что испытываешь вину из-за того, что не стала отговаривать меня? Тебе меня жалко? Я не нуждаюсь в твоей жалости!

Она сердито вздохнула, в глазах мелькнуло раздражение, а голос стал даже громче, чем у него:

– Нет, Шейн, я хочу сделать это, потому что люблю тебя.

Слова Лайлы прозвучали как пощечина ― резко и грубо. Она будто сама удивилась тому, что сказала это вслух. Она покраснела, рот слегка приоткрылся. Шейн только моргал, глядя на нее, не в силах пошевелиться. Он едва дышал.

– Что? ― прозвучал его сдавленный голос.

Она глубоко вздохнула, сцепив руки на коленях. Когда Лайла заговорила вновь, ее голос стал тихим и вкрадчивым:

– Я люблю тебя. Я… я хочу быть с тобой. И мне плевать, узнает ли об этом сегодня весь сраный мир. Я даже хочу, чтобы в этот раз все узнали.

У Шейна закружилась голова, внезапно сделавшись легкой-прелегкой, и он пожалел, что нет способа сесть, когда уже сидишь. Вот уж чего он не ожидал от нее услышать ― ни сегодня вечером, ни вообще, ― так это признания в любви.

Он задумался, впервые ли она говорит такое. Произносила ли она эти слова бывшему, когда они были вместе? Верила ли в них тогда?

Может ли он позволить себе поверить в это сейчас?

И вдруг он понял всю серьезность того, что она предлагала.

Она разбила их отношения восемь лет назад ― при первом же намеке на то, что им, возможно, придется вместе показаться на публике. За последние несколько месяцев она дала ясно понять, что слишком упряма, чтобы когда-либо предпринять новую попытку. Но теперь Лайла не просто просила, причем без всякого побуждения, о втором шансе. Нет, она предлагала этот шанс как спасательный круг. Как отвлекающий фактор. Как способ переключить внимание всех окружающих от его провала ― чтобы ему не пришлось даже в малой степени страдать от публичного унижения, как в свое время пришлось страдать ей.

А это значило, что она сказала правду.

Она действительно его любит.

Если бы Шейн был мультипликационным персонажем, то это откровение Лайлы стало бы для него ударом молота по голове, после которого вокруг завертелись бы птички и звездочки. Или ударом пианино, который бы заставил его обалдело улыбаться с полным ртом клавиш.

Застонав, Лайла провела руками по лицу ― и это был знак разочарования в себе, а не в нем.

– Господи! Я никогда не делала ничего такого раньше. Я не умею, все получается как-то не так. Я не должна была вываливать это на тебя, сейчас для этого не время. Ты прав: сначала нам, наверное, следовало поговорить. И совсем не обязательно делать это вот так ― сразу же превращая в достояние общественности.

Руки Лайлы безвольно упали на колени, она опустила на них взгляд, затем обреченно покачала головой, и ее голос задрожал от волнения:

– Но я не могла, черт возьми, ждать ни единой секунды! Прости. Я просто не могла.

Произнося последние слова, Лайла смотрела на Шейна, и у него перехватило дыхание. Он увидел, что маска сброшена. Не было больше ни нарочитой лукавости, ни раздражения, ни самодовольства от способности шокировать его и выводить из себя. Перед ним сидела просто Лайла, совершенно открытая и беззащитная, ― такая, какой он никогда еще ее не видел.

Смутно, в глубине души, Шейн понимал, что должен ответить Лайле тем же. А еще он осознавал, что, каким бы смелым ни выглядело ее признание, она никогда бы не сделала этого, если бы не была абсолютно уверена, что его чувства не менее сильны, чем ее. Он видел это по тому, как она на него смотрела. Она ничего не ждала. Она и так все знала.

Поэтому Шейн сдержал свой первый порыв, позволив ей прочувствовать этот момент. Впереди целая жизнь, он успеет ей все сказать. И показать.

Кроме того, теперь они квиты.

– Ты же знаешь, для меня в этом никогда не было проблемы, ― прошептал он. ― То есть в том, чтобы вместе показаться на публике. Если бы все зависело только от меня, я бы с первого дня кричал об этом на каждом перекрестке.

Лайла опустила взгляд, вероятно, чтобы скрыть улыбку.

– Наверное, и не было никакого смысла пытаться хранить это в тайне. Такое ощущение, что мы узнали обо всем последними.

– Говори за себя!

– И ты не собирался мне ничего говорить?

– По-твоему, это я виноват?

В груди у Шейна что-то сладко таяло. Он подошел к Лайле ― он хотел поцеловать ее и уже коснулся ладонями ее лица, но почувствовал, как ее трясет, как бешено бьется ее пульс под его пальцами. Поэтому вместо поцелуя Шейн взял руки Лайлы в свои и нежно погладил их по каждому суставчику. Лайла вздрогнула, ее глаза на мгновение закрылись и открылись вновь. Она выглядела такой хрупкой, что у Шейна защемило сердце. Ему показалось, что она вот-вот заплачет, и он крепче сжал ее руки в своих.

– Нет. Ты ни в чем не виноват, ― тихо произнесла она.

В дверь громко постучали ― пришел ассистент режиссера, чтобы развести участников шоу по местам для съемки финальной части. Они вышли из-за кулис держась за руки. Шейн не отпускал руку Лайлы и тогда, когда они пробирались к сцене и занимали свои места в центре первого ряда среди актеров. Люди вокруг что-то говорили ему, поздравляли, хлопали по спине, но все, на чем он мог сосредоточиться, ― это тепло руки Лайлы в его ладони.

Предчувствие того, что должно было сейчас произойти ― что они должны были сделать, ― наполнило Шейна непонятным и пугающим спокойствием. Как будто весь предыдущий вечер был кошмаром ― далеким, неприятным воспоминанием, ― и теперь, когда он проснулся, не имел больше над ним власти.

Шейн отпустил руку Лайлы и обнял ее за плечи. Она быстро взглянула на него и придвинулась ближе, положив руку ему на грудь, но тут же смущенно ее опустила, когда режиссер начал обратный отсчет. Музыканты заиграли вступление, и Шейн повернулся к камере.

– Спасибо Лайле Хантер, Андромеде Икс и всему актерскому составу… Это была потрясающая неделя. Доброй всем ночи!

Музыка заиграла громче. Если бы Шейн уловил на лице Лайлы хотя бы тень сомнения, он бы ничего не сделал. Но он видел только радостное возбуждение и предвкушение ― то есть те чувства, которые, вероятно, отражались и на его лице.

Едва заметное движение его бицепсов, и Лайла оказалась прямо перед ним, ее грудь прижалась к его груди, его губы без колебаний прильнули к ее губам, рука взметнулась вверх и обхватила ее затылок.

Шейн смутно осознавал, что аплодисменты вокруг них переросли в оглушительный шквал, но он почти перестал что-либо слышать, когда ее руки сомкнулись на его поясе, губы приоткрылись, язык стал искать его язык. Однако в поцелуе не было ничего непристойного. Он был сладким, обнадеживающим и прекрасным ― они крепко обнимали друг друга, мягко раскачиваясь взад-вперед, замыкая круг, выстраивая собственный уединенный островок, защищенный от бушевавшего вокруг хаоса. Они целовались у всех на виду, но в то же время их поцелуй оставался глубоко личным.

Ему казалось, что даже если бы они были совершенно одни, когда он снова поцеловал ее в первый раз за все эти годы ― по-настоящему поцеловал, ― он все равно бы услышал аплодисменты.

Шейн слегка отстранился. Краем глаза он видел потрясенные, восторженные лица актеров. Он наклонился к Лайле и прошептал ей на ухо:

– Ты хотела сделать что-то подобное?

Она рассмеялась.

– Ага. Что-то вроде этого.

– Похоже, теперь мы с тобой повязаны.

– Я повязана с тобой уже девять лет, ― сказала Лайла, прижавшись щекой к его щеке, и он догадался, что она улыбается.

Лайла наклонила голову, снова поймала его губы, и с этого момента все вокруг перестало существовать.