Саммер.

Мысли вслух

Вчера вечером после того, как я узнала, что все, кому я доверяла в своей жизни, предали меня, я вернулась в отель, и в коридоре меня ждал Ноа. Сначала я не разглядела его лицо, его скрывала низко надвинутая бейсболка. Обычно, когда я обнаруживаю у своей двери незнакомца, это очень плохо. Еще один сталкер, решивший, что написал мне достаточно писем и этот формат общения его не удовлетворяет. Сейчас я получаю их меньше, чем в те времена, когда я была молодой и милой. Но всегда может появиться из ниоткуда какой-то мужчина, который считает, что жизнь обошлась с ним несправедливо и поэтому уж мы-то точно поймем друг друга. Это забавно, потому что я едва ли понимаю даже себя. Лучше всего таким посочувствовать. Это помогает меньше пугаться. Если считать, что все эти мужики хотят тебе навредить, не хватит смелости вообще выходить из дома. Но в любом случае от таких визитеров следует держаться как можно дальше.

Я начала отступать к лифту. Но потом я увидела кепку «Ред Сокс», которая не сочеталась со стильным костюмом, подобранным для передачи у Джимми. Я увидела, как он раскачивается на месте и постукивает пяткой по полу, и поняла, что мне угрожает опасность иного рода.

– Зачем ты здесь?

Он вскочил на ноги. В юности он танцевал, бегал и скакал по горам со щенячьей легкостью, теперь он двигается иначе. Наверное, это все из-за того, что он так сильно раскачался для роли Снежного Леопарда.

– Мы можем поговорить? – спросил он.

Я страшно злилась на него и на всех. Но мне стало любопытно.

Куда еще мы могли пойти, кроме моего номера? Мы вошли, я щелкнула выключателем ночника у кровати, и огляделась – каким бардаком я его встретила? Однако комната выглядела почти прилично благодаря уборщице, которая заправила мою постель и уничтожила следы моей бурной жизни.

Я не собиралась предлагать ему ничего – ни выпивки, ни капли участия. В тусклом свете ночника я опустилась в кресло, оставив Ноа стоять в нескольких футах от меня, как будто я была королевой на троне, а он пришел умолять о пощаде. Он снял кепку и принялся мять ее в руках, идеально завершив эту композицию. Хорошо.

– Ты пришел за идеей для нового сценария? – спросила я. – Ты не написал ничего после «В нашем лесу» потому, что не у кого было украсть идею?

– Я не написал ничего после «В нашем лесу» потому, что это была единственная история, которую я хотел рассказать, – ответил Ноа.

Он всегда знал, что именно нужно сказать.

– Я пришел извиниться за то, что поставил тебя в неловкое положение на передаче Джимми. Но он так унизительно обращался с тобой…

– Лицемер, – я собиралась быть холодной и безжалостной, но он меня выбесил. – Хочешь быть рыцарем в сияющих доспехах, который спасает мою честь? Только не после того, как ты бросил меня на растерзание этим стервятникам. А я ведь тогда любила тебя.

Ноа выпрямился:

– Так, значит, ты любила меня тогда?

– Конечно, любила. Я говорила тебе!

– Но Лукас сказал… – начал он, и последний кусочек головоломки наконец-то встал на свое место.

– Тебя тогда добило, что я спала с ним.

– Меня добило, что ты лгала мне насчет этого, – он смотрел на меня своими голубыми глазами так искренне, так пытливо. – И да, возможно, меня окончательно добило, что ты занималась с ним сексом за неделю до…

– Ты думаешь, я этого хотела? – мне стало тесно в кресле в моей величественной позе. – Но ты довел его паранойю до высшей точки, когда вы чуть не подрались! Он решил рассказать журналюгам, что я не девственница, мне надо было как-то его успокоить…

На лице Ноа отразилась невыразимая печаль, а мне вдруг стало очень холодно.

– И вообще я не обязана отчитываться тебе о своей личной жизни!

Я принялась рыться в комоде в поисках свитера, чего-нибудь теплого и пушистого, во что можно было бы закутаться и во что вцепиться. Теперь, столько лет спустя, то, что я не рассказала Ноа о том, что спала с Лукасом, выглядело такой нелепостью. Теперь я верила в милосердного Бога, которого не особенно волнует, что я делаю со своим телом. Но тогда девственность была для меня всем. Я считала ошибкой то, что я отдала ее не Ноа. Но на самом деле ошибкой было верить, что без девственности я ничего не стою.

– Жаль, что ты не поверил в мои чувства, – сказала я, не глядя на него.

Я натянула свитер, придерживая края рукавов. Главное сконцентрировать внимание на чем-то вещественном, тогда мне удастся не соскользнуть в нечто эфемерное. Сожаления, например.

– Но теперь уже ничего с этим не поделаешь. Ты принес свои извинения. Можешь идти.

– Подожди, – он поймал мою руку, его ладонь была такой теплой, а моя как лед. Я высвободилась. – Мне также очень жаль, что завтрашнее шоу пойдет не по нашему сценарию. Тогда, в баре, когда мы говорили об этом, я просто слился. Но я хотел вернуться и все исправить.

Мне нужно было отойти от него как можно дальше, поэтому я двинулась к противоположной стене и прислонилась к ней. Я знала, что должна попросить его уйти. Вместо этого я спросила:

– О чем ты вообще? Какой должна стать моя жизнь после этого нашего выступления, по-твоему?

Он потер щеку:

– Ты сделаешь карьеру, которую ты всегда должна была сделать. Может быть, снимешься в ситкоме, будешь веселить людей, как ты всегда хотела…

Мы оба знали, что теперь это уже дохлый номер.

– Даже если выступление завтра пройдет хорошо, – сказала я, – я думаю, что известность испортила для меня процесс игры. Мне нравилось терять себя в персонаже, но я больше не знаю, как это делать. Постоянное внимание, давление…

Я замолчала, подыскивая верные слова. Ноа ждал, давая мне время сформулировать.

– Раньше камера была нежной, как будто она запечатлевала лучшее во мне. Теперь она просто безжалостна.

– Это я понимаю.

– Отлично, Снежный Леопард.

– Нет, я не… – Ноа опустился на пол. – Это было не то предложение, от которого можно отказаться. Я знаю, что мне повезло, что мне это вообще предложили. Но такое ощущение, что я на беговой дорожке, и она разгоняется все сильнее, и панель управления с нее сняли, так что я должен просто продолжать идти и идти. Понимаешь, о чем я?

– Именно так я чувствовала себя во время съемок второго сезона, – я тоже села на пол. – Иногда мне хочется, чтобы «Снов наяву» никогда не было, и я бы жила ту жизнь, в которой у меня милая семья, и я, не знаю, играла бы в местном общественном театре. Люди приходили бы посмотреть на меня в «Музыканте»[25], а после спектакля говорили бы: «Знаете, библиотекарша Мэриан вышла очень удачно». Но они не помнили бы ни моего имени, ни даже моего лица, только то, что благодаря мне часа два с половиной им было очень хорошо. Я думаю, это была бы очень приятная жизнь.

И вот мы снова заговорили друг с другом так, как болтали по телефону в юности, такая легкая и в то же время почти невозможно трудная беседа. Я принялась накручивать прядь волос на палец, чтобы не смотреть на Ноа.

– К сожалению, для такой жизни я оказалась слишком страстной.

Это заставило Ноа засмеяться.

– К большому сожалению.

Мы замолчали. И снова я поняла, что должна попросить его уйти. Пора было прекращать эту опасную ситуацию, этот танец позабытых теней. Тот, кто причинил мне боль, не должен был находиться так близко ко мне.

Но на этот раз тишину нарушил Ноа.

– Может, тебя немного утешит – мой агент звонил мне. Вышла вроде какая-то статья, что я украл у тебя идею «В нашем лесу».

Как всегда, он был на гребне волны, опережал меня на два хода. И эта статья никак не изменит его положение— ему все сойдет с рук.

– Я думаю, Кэт поговорила с журналистами, и…

– Нет, – резче, чем хотела, перебила я.

Ноа нахмурился. Я вскинула голову и дерзко посмотрела на него.

– Это я поговорила с журналистами. Это я попросила Кэт побеседовать с тобой об этом.

Он уставился на меня. Затем опустил голову на руки.

– Ты… – он издал какой-то сдавленный звук, его плечи затряслись.

Когда он снова поднял взгляд, я ожидала увидеть на его лице обиду, но вместо этого обнаружила там восхищение. Он, конечно, был удивлен – и в то же время совершенно нет.

– Ты. Разумеется.

– Мне надоело не получать благодарности за то, что я делаю.

Он кивнул, открыл рот, хотел что-то сказать, но снова закрыл его.

– Что такое? – спросила я.

– Забавно. Какое-то время каждый из нас считал другого любовью всей своей жизни, но мы даже ни разу не сходили на нормальное свидание.

– Обхохочешься.

Он сказал, глядя на свои ботинки:

– Мы могли бы, знаешь ли.

Теперь была моя очередь смеяться:

– Что? Сходить на свидание с тобой?

– Почему нет?

– Потому что ты разбил мне сердце и украл нашу идею. Потому что ты – Снежный Леопард, по крайней мере, скоро им станешь, а я стала вечным посмешищем для всех.

– Ты не посмешище.

– Тебе стоит глянуть, что выходило на ночных каналах последние лет тринадцать.

– Ты не посмешище для меня, – мягко, нерешительно, что казалось странным для человека, так привыкшего быть любимым, произнес он. – После того, как мы все собрались здесь снова… ты… ничего не всколыхнулось в…

– Мне особо некогда было быть собой и что-то чувствовать. Я играла роль.

– Но ты была собой, когда мы делали шоу по нашему сценарию. Когда наорала на меня в баре тем вечером.

– О, именно в этот момент я опять украла твое сердце?

– Типа того. Да.

– Перестань, это смешно.

Я даже зажмурилась от его наглости. После всего, что было, он все еще думал, что может все повторить. Мужчины всегда так думают. Простое извинение не может исправить всего нанесенного ущерба. Я поднялась на ноги.

– Мне и так есть о чем подумать. Как пережить завтрашнее унизительное выступление. Как смотреть в глаза мистеру Атласом теперь, когда я знаю, что это он слил дневник в…

– Что?

И я рассказала ему все, ход тех событий, которые мы с вами восстановили недавно. К концу моего рассказа он подскочил, вышагивал по номеру туда-сюда, сжав кулаки.

– Я должен стать лицом франшизы для этого человека? И ты должна выйти на сцену и танцевать для него?

Я села на край кровати, ковыряясь в пододеяльнике.

– Я бы хотела завтра просто улететь куда глаза глядят и оставить его собирать осколки шоу.

– Да, – сказал он, опускаясь на кровать рядом со мной, но не вплотную.

Утешающим жестом он взял меня за руку.

– Было бы здорово так сделать.

Это было простое согласие, не более того. Но внезапно я поняла, как я могу его прищучить. Он бросил меня на растерзание толпе, украл нашу общую идею, ему хватило сообразительности и твердости духа извиниться до того, как я успела заклеймить его за кражу, но оставалось еще кое-что, что я могла попробовать. Медленно, как будто эта мысль только что пришла мне в голову, я произнесла:

– Так почему бы нам так и не поступить?

– Что?

Я перевернула руку так, чтобы наши ладони соприкоснулись, внезапно и возбуждающе.

– Давай не придем на выступление завтра вечером. Давай просто… отправимся в аэропорт и улетим подальше от Атласа.

Ноа посмотрел на меня, явно благоговея. Как будто я говорила на неизвестном ему языке.

Я потратила много лет на борьбу с собственной импульсивностью. Но она столько же раз спасла меня, сколько и навредила. Импульсивность спасла меня от того безумного брака – я сидела в машине, собираясь уже ехать к визажисту, навести красоту перед церемонией, мое свадебное платье в прозрачном чехле лежало рядом со мной, и тут я подумала, что за все время знакомства с этим мужчиной не наберется и часа, когда я видела его трезвым, да и честно говоря, я сама за последние несколько месяцев и часа не провела в трезвости, и вместо визажиста я двинула в реабилитационный центр. Лучшее решение, которое я принимала в жизни. Таким образом, у меня уже была репутация порывистой, непредсказуемой девки, и Ноа вполне мог поверить, что я предлагаю это всерьез.

– А Лиану с Кэт ты хочешь бросить на произвол судьбы?

– Каждая из них вписалась в эту историю с дневником, так что да – я буду спать спокойно, чтобы с ними завтра ни случилось.

– Ты понимаешь, что после этого произойдет с твоей и моей карьерой?

– У меня карьеры нет. Но да, ты не станешь лицом франшизы мистера Атласа. Я пойму, если даже сейчас, после всего, что ты теперь знаешь, ты не захочешь от этого отказаться.

Он высвободил руку и взъерошил себе волосы. Я окинула его изучающим взглядом, красивого мужчину в мягком свете ночника.

– Нельзя наполовину исправить ситуацию, это как наполовину остаться девственницей. Так что, если ты все это всерьез, ты можешь купить нам два билета на самолет – полетим куда захочешь – и мы удерем от Атласа и его отравляющей все вокруг компании.

Ноа колебался. Он хотел помочь мне подняться, но он должен был понимать, что это уже невозможно. Я стала слишком трудной. Я должна была получать удовлетворение, увлекая других на дно за собой.

– Это завтрашнее выступление для мистера Атласа… оно сломает меня. Если сольюсь только я – ну что же, давно было известно, что со мной нельзя связываться, я абсолютно ненадежна. Но если мы улетим вместе, это уже будет послание, которое мир не сможет проигнорировать, – и лучшее мое выступление за последние годы, настолько берущее за душу, что я сама почти верю в то, что говорю. – А потом, конечно, когда мы сойдем с самолета, мы можем пойти на свидание.

Ноа уставился на свои колени. Он дышал так часто и глубоко, что вся его могучая раскачанная грудь поднималась и опускалась. Повисла тишина. В эти долгие мгновения я успела услышать гул кондиционера и негромкое бормотание телевизора в соседнем номере. Мне даже показалось, что я слышу слабый стук – сердце Ноа. Конечно, он не собирался никуда лететь. Конечно, у меня не было такой власти над ним.

– Хорошо, – сказал он.

– Что? – меня всю как будто током ударило.

– Мы не пойдем на шоу. Встретимся завтра вечером в аэропорту.

Мне вдруг стало трудно дышать, потому что все, что я вбирала в свои легкие, было наполнено его дыханием, его запахом. Он шутил, иначе и быть не могло. Я взяла его голову и мягко повернула лицом к себе. Мне нужно было увидеть его глаза.

– Ты серьезно? – спросила я.

Я помнила его так же хорошо, как слова наших старых песен. Но теперь ко мне вернулась новая версия Ноа: легкие морщинки на лбу, спокойствие вместо подростковой шустрости.

Он выдержал мой взгляд. Его зрачки расширились. Когда мы только стали знаменитыми, я узнала, что журналы иногда фотошопят снимки звезд, увеличивая зрачки. Это делается для того, чтобы любому, кто глянет на фотку, казалось, что звезда смотрит на него с вожделением. В глазах Ноа почти не осталось синевы – его зрачки стали такими большими, что не было видно радужку, когда он глядел на меня, побитую жизнью, расстроенную меня, держащую в руках его светящееся красотой лицо. Его челюсть задвигалась под моими пальцами.

– Я серьезно, – хриплым шепотом ответил он.

Он был хорошим актером. Конечно, он еще изменит свое решение. Поэтому то, что я сделала дальше, надо было сделать быстро, в этот краткий, пьянящий момент, когда я была в силах поверить, что он готов отказаться от всего ради меня. Я притянула его лицо к своему и поцеловала Ноа.

Это было глупо, возможно. Но я отказывала себе в этом в юности. Долгие годы после этого я говорила себе, что все равно он бы мне не достался, и вообще я его даже не хотела, но каждый раз, когда я видела его фотки с текущей пассией, первой мыслью, прежде чем я успевала себя одернуть, была: «Но он мой».

Ноа, судя по всему, воспринял это как сигнал к действию, потому что в ответ он крепко прижал меня к себе, и я содрала с него рубашку, и мы повалились на кровать, но я знала, что это будет наш единственный раз. Поэтому я собиралась впитать в себя каждый миг.

Я уже давно не та стеснительная девушка восемнадцати лет, для которой все еще впереди. Да и изображать, что он – мой первый мужчина, слава богу, мне не пришлось. Так много всего произошло с тех пор, как мы любили друг друга. Его тело стало более мощным, и я не хотела разочаровать его своим. Я бы этого не выдержала, и я потянулась к выключателю, но он прижал мою руку к кровати.

– Нет, – сказал он хриплым, низким голосом, которого больше никто никогда не слышал. Удерживая меня на месте, он изучал каждый дюйм моего тела взглядом. У меня перехватило дыхание. Время, казалось, утратило свой смысл и остановило ход. Затем он решительно наклонил голову и снова поцеловал меня.

Я обхватила его сильные, гладкие плечи и подумала: «Это Ноа, мы делаем это!». А потом, хотя я хотела сосредоточиться, запомнить каждый наш миг, я перестала думать. Я растворилась в ощущениях, сначала разрозненных, а затем всепоглощающих. Когда мы закончили, я почувствовала привкус соли на языке. Я подумала, что это пот. Но Ноа провел большим пальцем по моей щеке, глаза его наполнились тревогой.

– Я сделал тебе больно?

Только тогда я поняла, что в какой-то момент начала плакать.