2005

– Как правило, мы не освещаем обнародование частных дневников, – произносит ведущий. – Но учитывая уровень возмутительности заявлений его владелицы, мы сочли, что обязаны поделиться этим.

Ну да, ну да. Разумеется. Скорее, они хотели быть первым телеканалом, который расскажет об этой истории. Возможно, они даже договорились с Popslop – трафик на их блог в обмен на эксклюзив на ТВ.

Женщина-соведущая едва не подпрыгивала от возбуждения, хотя все еще держала постную мину. Короткие, светлые волосы были взлохмачены. Они блестели в свете студийных софитов.

– У Саммер репутация примерной девочки, но оказывается, что в глубине души она не так уж непорочна. Этот дневник полон грязных разговоров о том, что она называет «дурацким» шоу, она прошлась по каждому из своих товарищей по съемочной площадке. Уважаемые родители! Некоторые из приведенных ниже высказываний за гранью приличия. По словам Саммер, Кэт Уитли ее «сильно раздражает» а Лиана Джексон – «шлюха».

Люди повернулись к нам, чтобы увидеть нашу реакцию. Лиана тяжело сглотнула:

– Какого черта, Саммер?

– Я… – Саммер ошеломлена, она уцепилась за стул так, что у нее побелели костяшки пальцев.

Ведущий подхватывает:

– Но сильнее всех досталось Ноа Гидеону. Мы надеялись, что они станут парой, и, хоть в какой-то момент Саммер действительно была влюблена в него – закройте уши, дети, она говорит о том, что трогает себя, думая о нем, – теперь она, кажется, ненавидит его, посвятив целую запись перечислению всех его недостатков.

– Это неправда, – говорит Ноа. – Бред какой. Да они сами все это сочинили!

Он в отчаянии поворачивается к Саммер:

– Так ведь?

– Да, я вообще не понимаю, о чем они…

– А именно, что он эгоистичный мачо, и, это прямая цитата: «Ему было бы полезно помнить, что мир не крутится вокруг него. Он не единственный человек на Земле. Да кто вообще говорит вещи вроде „Ты и я, весь мир будет принадлежать нам “».

– Честно говоря, – произносит ведущая, – я удивлена, что она оказалась такой на самом деле

– Как они узнали, что я это сказал? – спрашивает Ноа низким, дрожащим голосом. – Ты кому-то рассказала?

– Нет, – говорит Саммер. – Я никому не говорила.

– Но самая большая новость здесь… несмотря на все ее утверждения об обратном, Саммер Райт не девственница. Хотя на публику она всегда заявляла, что секс возможен только в случае глубокой душевной привязанности, в эксклюзивной статье Popslop говорится, цитирую: «Только на прошлой неделе она занималась этим в переулке с каким-то парнем, чье имя даже не удосужилась узнать».

– Должен сказать, – замечает ведущий, – ты можешь удивляться, Эрин, но я совершенно не шокирован. Она тщательно создавала образ невинной девочки, примера для подражания, но можно было заметить, что что-то в ней…

Майкл издает придушенный рык, резким движением выключает телевизор. В комнате воцаряется тишина. Майкл набрасывается на Саммер:

– Как, черт возьми, ты могла позволить этому случиться?

Все смотрят на Саммер. На меня никто не смотрит. Время становится тягучим, как клей. Сердце гулко стучит у меня в груди. Голоса в голове кричат, чтобы я что-то сказала, и одновременно – бежать отсюда, бежать как можно дальше от этой цепочки событий, которую я запустила.

Я не сливала дневник Саммер папарацци. Я написала его.

Саммер сделала в том дневнике одну-единственную запись и забросила его в комод, где он и пылился. Лиана рассказала мне о нем время нашего похода. Вскоре после этого мы с Саммер должны были встретиться у ее трейлера, чтобы вместе пойти обедать. Сообщение тренькнуло как раз когда я подошла.

САММЕР:

Буду через 15 минут! Извини!

Я толкнула дверь трейлера – как обычно, она была не заперта – и вошла. Взяла было блокнот с ее стола почитать, но тут мой взгляд упал на ящик комода. Я открыла его и принялась рыться в вещах Саммер. Сердце у меня при этом колотилось как бешеное. Я просто хотела подержать дневник в руках, прикоснуться к тисненой обложке, помечтать на мгновение, что этот роскошный подарок мистер Атлас сделал мне.

В первом ящике, куда я залезла, валялись булавки, бабочки-заколки для волос, и куча писем от фанаток – милых, украшенных звездочками и сердечками. Все эти маленькие девочки любили ее. Второй ящик был почти весь забит письмами от фанатов – совсем других. Во втором ящике было еще больше писем от поклонников. Это были отвратительные письма от взрослых мужчин, написанные корявым почерком. Кто-то предлагал Саммер заплатить за то, чтобы она позволила именно ему лишить ее девственности, другие обещали ждать ее. Зачем она сохранила их, а не выбросила в океан сразу же? И все же тихий голосок в моей голове спрашивал, почему ни один из этих прилипал не написал мне.

Я отодвинула письма в сторону, и вот она, тот самый огромный голубой блокнот. Я провела пальцами по гладкой обложке, по вытисненному имени «Саммер». Я открыла его, мое горло сжалось. «Нашей самой яркой звезде». В дневнике была сделана только одна запись, судя по дате – примерно месяц назад. Остальные страницы были пусты и полны возможностей.

Боже, даже почерк у нас был похожим – еще одна вещь, из-за которой мне захотелось плакать. Я была почти-что-ею. Я не собиралась читать записи, но потом увидела свое имя. Она писала, что иногда я ее раздражаю.

К моменту, когда Саммер открыла дверь своего трейлера, улыбаясь и извиняясь, ее дневник был надежно спрятан на дне моей сумки.

И я стала вести в ее блокноте свой собственный дневник. Не так уж часто я писала в нем. В конце концов, я не могла просто взять и броситься к нему в любой момент, когда мне приходило в голову записать что-нибудь. Я делала записи, только заперевшись в трейлере или дома, оказавшись в полном одиночестве, и всегда извлекала дневник с соблюдением всех мер предосторожности. Я не хотела, чтобы кто-нибудь заметил ее дневник у меня и сказал Саммер об этом, хотя она, скорее всего, не сильно обиделась бы. Возможно, она даже подарила бы мне блокнот, если бы я попросила. Саммер была щедрой девушкой и спокойно делилась тем, что ей самой не особенно нужно. Но в то, что ей было нужно, она вцеплялась мертвой хваткой – любовь и внимание. Ноа был для нее важен, и она совершенно не собиралась им делиться; не собиралась уступать ни капли внимания, как тогда, в Нью-Йорке, когда мы завалились в ночной клуб – ни на один вечер она не позволила бы мне быть звездой.

Я не хотела, чтобы она мне что-нибудь отдавала. Я хотела у нее кое-что забрать.

Я вернула бы дневник на место, обмолвись Саммер хоть раз, что он пропал. Вырвала бы страницы, которые исписала, и засунула бы его обратно ей в комод. Но она так и не заметила, что дневник исчез.

В тот момент я даже не осознавала, что, если дневник попадет в чужие руки, никому и в голову не придет, что все записи, кроме первой, сделаны не Саммер. У нас даже почерк был похож – буквы казались изящными завитками. И я ни разу не упомянула Саммер в своих записях. То ли потому, что чувствовала себя виноватой перед ней, то ли потому, что поносить ее в ее же собственном дневнике было бы верхом всего (как мне тогда казалось). Или возможно, потому, что я тогда слишком вошла в роль «Плохой Девчонки», и упомянув имя Саммер, я неизбежно столкнулась бы с мыслью, которую не хотела думать – имя на обложке не мое. Я взяла то, что никто не собирался мне давать. Что не я самая яркая звезда, для которой предназначался этот блокнот (так гласила надпись на первой странице). Так или иначе, я писала о своих чувствах, о своей любви к Ноа и о своем разочаровании в нем тоже, и почему-то ни разу не упомянула ничего такого, что можно было однозначно ассоциировать со мной. Сам процесс ведения записей успокаивал меня. У меня была тайна, притом абсолютно безвредная.

Или такой я ее считала. Как, черт возьми, этот блокнот попал к папарацци?

Я попыталась вспомнить, когда я сделала последнюю запись. Это было на следующий день после того, как я лишилась девственности в клубе, потому что мне нужно было почувствовать себя желанной и дикой. У меня было похмелье, нижнее белье – в пятнах крови, и все утро, когда я двигалась, у меня начинало тянуть низ живота. Тогда в первый раз я нарушила свое правило. Я должна была сделать запись немедленно, выплеснуть чувства и успокоить себя, что поступила правильно. Я спрятала дневник в сумку и писала в гримерке во время перерыва, пока Саммер и Лиана прогоняли сцену без моего участия. Я притаилась в кресле, сгорбилась и настолько погрузилась в свои мысли, что не услышала, как ассистентка позвала меня на сцену. В поисках меня она заглянула в гримерку. Я вздрогнула, запихала блокнот в сумку и бросила ее в общую кучу наших вещей (они валялись в углу). Я думала только о грядущем финальном выступлении и поэтому мне даже в голову не пришло проверить, в сумке ли дневник, когда я вернулась домой.

Вот дерьмо. Если попытаться вспомнить, я даже не смогла бы сказать, застегнула я сумку или нет. Дневник легко мог вывалиться из нее и лежать, ждать случайного прохожего. Эта гримерка принадлежала нам троим – мне, Саммер и Лиане. У актеров второго плана и ребят из хора были свои, не такие шикарные помещения, и в нашу никто не смел заходить. Мужчины из съемочной группы тоже держались от нашей гримерки подальше. Мы работали на «Атлас», и никто не хотел заработать репутацию озабоченного мерзавца, который заглядывает в гримерку девочек-звезд, когда они переодеваются. (Несмотря на все то, через что «Атлас» заставил нас пройти, компания защищала нас хотя бы в этом – девушкам, работавшим на другие концерны, так не везло). И все равно в нашу гримерку заходило множество людей, от парикмахеров и гримеров до гардеробщиков и случайных ассистентов, которых посылали за реквизитом, который, например, мы забыли прихватить на съемочную площадку. Возможно, кому-то попалась на глаза обложка цвета морской волны, человек заметил вытисненное на ней имя Саммер и решил, что это – легкие деньги. Для кого-то, кто работал по четырнадцать часов в сутки за гроши, для кого запуск фильма с нами не был сделкой всей жизни, а лишь продолжением обычной рутины, для такого человека дневник Саммер стал бы подарком судьбы, возможностью наконец-то уволиться и больше не слушать орущих на тебя режиссеров, не возвращаться домой в два часа ночи, чтобы, после короткого сна, снова отправиться на съемочную площадку. Все, что нужно было сделать, чтобы вырваться из этого замкнутого круга – уничтожить карьеру юной звезды.

Я прокляла свою глупость, свою беспечность. Я открыла рот, чтобы во всем признаться. И тут Майкл заговорил снова.

– Мистер Атлас отменяет съемки фильма.

О Боже. Меня с головой захлестнули болезненные противоречия – стыд, попытки вспомнить, что именно я там написала. Когда я лишалась девственности, мне казалось, что я использую этого мужчину, но ведущие выставили это так, будто этот мужчина использовал меня, и я была не в силах подумать обо всех последствиях.

– Майкл… – начала Саммер.

Он повернулся к ней, уставился на нее диким взглядом и рявкнул, брызгая слюной:

– О чем я только думал, когда поставил всю свою карьеру на кон из-за одной девчонки, посредственной актриски!

Саммер попятилась, как будто он дал ей пощечину.

– Я… Я ничего этого не писала. Я не знаю, как это произошло, но это не… Я этим дневником почти не пользовалась!

Саммер повернулась ко мне и Лиане за поддержкой. Лиана отвернулась. Взгляд Саммер остановился на мне. Если я сейчас открою рот, весь гнев Майкла обратится на меня.

А я не была неотъемлемой частью фильма. Он сам так и сказал. Происходящее было большой проблемой для Саммер, да, но мы не могли сделать фильм без нее, если фильм вообще решат снимать. Меня же Майкл выкинет из фильма, не моргнув глазом. Я действительно окажусь наказанной по заслугам злодейкой – не только на экране, но и в реальной жизни – девушкой, которая пыталась испортить жизнь звезде, но справедливость восторжествовала. И я буду смотреть, как мои лучшие друзья покоряют вершину за вершиной в профессиональном мире, в то время как я, по уши в долгах и сожалениях, буду говорить родителям, что не смогу дать им то, что обещала. Мне нужно было придумать, как разрядить эту ситуацию, как помочь Саммер, но так, чтобы не подставиться самой. Наверняка можно было найти подходящие слова, но я сама была в шоке, мысли путались, в голове шумело. И тогда негромкий, но сильный, как голос мистера Атласа, которого слышали все, как бы тихо он ни говорил, голосок, выросший из многократного выслушивания самых грязных, самых отвратительных замыслов и желаний других людей, произнес: «Все здесь в конечном итоге заботятся только о себе. Не стань той дурой, которая пожертвует собой ради кого-то другого».

Поэтому я ответила Саммер беспомощным взглядом, будто не имела ни малейшего представления о том, что происходит.

– Не хочу вас прерывать, но мы должны выйти и начать шоу. Прямо сейчас, – сообщил ассистент режиссера.

– Да твою ж мать! – сказал Майкл.

Он явно не собирался давать нам ободряющие наставления перед выступлением. Все актеры нервно зашевелились, не зная, что делать.

И тогда очнулась Гарриет – единственная из нас. Она вышла вперед и резко хлопнула в ладоши, чтобы привлечь внимание.

– Слушайте сюда. То, что случилось – это плохо. Но все может пройти удачнее, чем мы думаем. На сцену! Сделайте лучшее, что вы можете. Выступите так великолепно, чтобы Атлас не смог вышвырнуть вас вон. И ты, Саммер – ты будешь играть лучше всех, ладно? А с этими сплетниками мы разберемся потом.

Тогда я первый раз в жизни подумала: Боже, благослови Гарриет. Да, это было решение. Мы все выложимся на полную, как никогда не выкладывались, это будет самое лучшее шоу за всю историю «Снов наяву». А после выступления я соберусь с мыслями и поговорю с Майклом. Нет, с мистером Атласом! Я скажу ему, что Саммер не писала это все, что я видела этот ее дневник, и в нем была только одна-единственная, самая первая запись, а потом он каким-то образом исчез. (Тот факт, что все остальные записи сделала я, благоразумно опущу). Мистер Атлас вгонял меня в трепет, но ради Саммер я встречусь с ним лицом к лицу. Лиана и я можем публично поручиться за Саммер, сказать, что мы ходили с ней на ту вечеринку, и она все время была с нами, не отлучалась ни в какие переулки, что это явно заговор, выдумки какого-то сумасшедшего фаната или завистливого папарацци, чтобы уничтожить невинную девушку. И мы разберемся со всем этим.

– Саммер, все будет хорошо, – сказала я, подбегая к ней.

Но она посмотрела сквозь меня пустым взглядом, явно не слыша, оттолкнула мои руки и направилась к Ноа. Тот стоял с ошеломленным видом, тяжело дыша – грудь его вздымалась и опадала. Толпа сгрудилась вокруг них, отрезала от моего взгляда, и я не расслышала, что они сказали друг другу.

– На сцену, – позвал ассистент режиссера.

Ноа пробился через толпу, выскочил в дверь и помчался к своему месту выхода (оно находилось на одной стороне сцены, а мы трое выходили с другой). Толпа статистов вынесла нас с Лианой и Саммер в наш выход, и потащила по коридору – стиснутых потными, взвинченными людьми. Общий мандраж и чувство почти что обреченности висело в воздухе. Навстречу потоку в толпе протискивалась женщина, и я узнала маму Саммер. Я не знаю, как она пробилась за кулисы, но она направлялась прямо к нам. Какой-то мужчина попытался остановить ее, и она выкрикнула:

– Это моя дочь!

– Мама, – всхлипнула Саммер и бросилась к ней за утешением.

На мгновенье Лупе обняла ее. А затем схватила Саммер за плечи и ударила по лицу. Охранник, который и пропустил мать, спохватился и оторвал ее от Саммер.

– Ты разбила мое сердце, – сказала Лупе дочери.

Охранник уже тащил ее прочь. Лупе закатила глаза к потолку, словно призывая небо в свидетели.

– И я знаю, что ты разбила сердце и твоего отца тоже.

Саммер, ошеломленная, прижала руку к щеке. Охранник выволок Лупе из коридора. Со сцены донеслись первые такты вступления. Глаза Саммер покраснели и стали мутными. По-моему, она вообще перестала соображать, что происходит.

– Саммер, – окликнула я ее.

Она вздрогнула и посмотрела на меня. На ее лице была написана такая боль, что меня саму пронзило насквозь.

– Сделай все, на что ты способна. Пусть это будет лучшее твое выступление. Мы разберемся со всем этим потом, обещаю.

Она молча кивнула, откашлялась, прочищая горло. Закрыла глаза, глубоко вдохнула и расправила плечи. Нацепила на лицо невинную улыбочку и шагнула под свет софитов.