С годами дети обычно подавляют свою склонность ко лжи. Происходит это, на мой взгляд, по двум причинам. Одна из них внутренняя: по мере взросления дети начинают прекрасно различать фантазию и реальность, а в раннем возрасте это казалось им весьма затруднительным. Другая причина внешняя: взрослые указывают детям на пагубность лжи и учат их, что реальность гораздо важнее мира фантазий. Детям дают понять, что происходящее вокруг них важнее того, что происходит в их голове. Родители пресекают ложь своих детей как нечто предосудительное и постыдное, точно так же, как пресекается естественный интерес к гениталиям или экскрементам.

В какой-то момент родители также дают детям понять, что не всякая ложь одинаково плоха. Более того, иногда она даже необходима; и я имею в виду не единичные случаи, а повседневные ситуации.

Марк Твен пламенно защищает ложь в своем небольшом эссе «Об упадке искусства лгать», в котором он доходит до утверждения, что лжи необходимо обучать в школах. Твен просит, чтобы мы вообразили себя в следующей ситуации. Мы идем по улице, погрузившись в размышления, замкнувшись в своем внутреннем монологе, как вдруг нас прерывает какой-нибудь человек и заводит разговор. Возможно, у нас выдался плохой день или этот человек нам не по нраву, но предположим, что в глубине души мы думаем: «Я бы хотел, чтобы ты оказался среди людоедов и у них как раз наступило время обеда». Но очевидно, что мы так не ответим. Мы солжем и скажем, что очень рады видеть собеседника, что встретимся в другой раз, когда будет больше времени, за стаканчиком какого-нибудь слабоалкогольного напитка – обратите внимание, до какой степени автоматически мы лжем: эти алкогольные напитки часто упоминают даже трезвенники. Затем мы обменяемся несколькими ничего не значащими фразами и отправимся дальше по своим делам. Благодаря этой лжи день проходит без особых потрясений. Вы можете себе представить, как мы в рядовой повседневной ситуации вслух выражаем желание, чтобы нашего знакомого съели антропофаги? Нет, мы такого не делаем. Мы прибегаем к социально приемлемой, практичной несерьезной лжи, которую называем ложью во благо.

Любопытный парадокс: писатель, как и ребенок, обладает огромной способностью выдумывать совершенно невероятные вещи, погружаясь в досужие фантазии, но при этом часто неуклюж в произнесении невинной лжи.

Приведу пример. 14 февраля 1989 г., в день, когда аятолла Хомейни издал фетву, в которой приговорил Салмана Рушди к смерти и призвал мусульман всего мира казнить его при первой же возможности, автор «Сатанинских стихов» присутствовал на панихиде по своему хорошему другу из литературного мира. Это было его последнее появление на публике перед тем, как он поселится в уединенном месте под охраной. В тот день в церкви он встретился с ведущими представителями британской издательской индустрии. К Рушди подошел Мартин Эмис, крепко обнял друга и сказал, как сильно все за него беспокоятся. «Я тоже беспокоюсь», – ответил Рушди. И тут он услышал, как сидящий поодаль писатель Пол Теру возвысил голос. Автор «Берега москитов» (The Mosquito Coast) спросил: «Ну что, Салман, мы теперь на следующей неделе на твою панихиду приедем?» Теру мог писать длинные книги, полные выдумок, но оказался неспособен сочинить вежливую ложь в самый трагический момент жизни коллеги.