В начале 1940-х гг. в мадридском Атенео[139] было так много мужчин, что присутствие молодой миниатюрной девушки, которая читала и писала там каждый день, привлекало внимание. «Кто же эта девушка?» – задавались вопросом окружающие. Кто-то сказал им: это каталонка, изучающая право, и зовут ее Кармен Лафорет.

В Атенео Кармен занималась написанием своего первого романа. Она так много говорила о нем своей польской подруге Линке, что та решила познакомить ее с галисийским издателем Мануэлем Сересалесом, чтобы тот оценил, есть ли у черновых набросков Кармен будущее. Лафорет не питала больших надежд, она просто хотела, чтобы ее роман был опубликован. Но Сересалес рассказал: издательство Destino в Барселоне недавно учредило премию, и ее лауреат получит 5000 песет. В итоге Сересалес убедил Кармен представить роман на этот конкурс. И снова ключевую роль в жизни писательницы сыграли случай и связи; кстати, Сересалес со временем станет мужем Лафорет. Но была одна проблема: Кармен еще не закончила роман, поэтому усердно принялась за работу. Ее тетя, с которой она жила в то время в Мадриде, вспоминала, как Кармен сидела за обеденным столом над стопкой страниц. Она была так поглощена работой, что все домашние стали есть на кухне, чтобы не мешать ей. Лафорет закончила роман за считаные дни до вручения премии и смогла наконец придумать для него название: она назвала свою работу «Ничто»[140] в честь романса Хуана Рамона Хименеса, строки из которого она цитировала.

Конверт Кармен пришел на почтовый адрес конкурса последним. Кто же, интересно, написал этот роман, думали про себя члены жюри, начав его читать. Они были уверены, что это произведение зрелой женщины, – и не могли не удивиться, узнав, что лауреату первой премии Надаля двадцать три года.

«Неужели в этом возрасте можно создать то, что удалось вам? – в восторге писал Асорин[141]. – Почему вы не родились в 1900 г.?» Но не все были так искренне щедры на похвалу. То, что двадцатитрехлетняя женщина победила интеллектуалов своего времени и ворвалась в литературные круги, предварительно не спросив разрешения, было воспринято как оскорбление.

Получила широкое распространение мысль о малоинтеллектуальности Лафорет, и, несмотря на коммерческий успех романа, многие смотрели на нее с пренебрежением. Говорят, что Камило Хосе Села, который до появления Лафорет носил титул нового голоса испанской литературы, сделал все возможное, чтобы преуменьшить значение творчества Кармен. Сесар Гонсалес-Руано, в свою очередь, никогда не забудет своего поражения в борьбе за премию Надаля, и его гнев на издательство Destino не утихнет из-за того, что оно обнародовало протокол жюри, свидетельствующий о поражении, нанесенном ему девицей – именно это слово использовал Руано – двадцати трех лет.

Такая реакция культурного истеблишмента, несомненно, усилила давление, которое Лафорет ощущала при работе над своими последующими романами, и повлияла на ее длительное литературное молчание. «Для интеллектуалов я писала напрасно», – сказала писательница спустя десятилетие после романа «Ничто». А своему другу Рамону Х. Сендеру, который последние пятьдесят лет жизни провел в США, говорила: «Вы бы теперь не привыкли к такой суровой жизни, какой для писателей является жизнь в Испании. К нашей зависти, вражде, распрям».

Пожалуй, никто лучше романиста Хуана Антонио Сунсунеги не смог описать то, через что пришлось пройти Лафорет: «Существует целый ряд литературных макак, которые пытаются преградить путь этой девушке. Такое происходит всякий раз, когда появляется нечто подлинное». Я, как и Сунсунеги, считаю, что именно подлинность нового обычно ускользает от господствующей стаи обезьян.