Несмотря на практически единодушное мнение ученых о том, что война была и в основном остается «привилегией» мужчин, в современной науке о гендере и войне до сих пор существуют глубокие разногласия по поводу причин, объясняющих этот феномен. Из большого разнообразия предлагаемых объяснений можно выделить три различные и в большинстве своем несовместимые точки зрения, которые доминируют в продолжающихся дебатах на эту тему: маскулинистскую, культуралистскую и феминистскую.

Маскулинистская точка зрения представлена в различных формах, среди которых выделяются две основные версии: биологический и социальный маскулинизм. Хотя оба подхода утверждают, что между войной и маскулинностью существует врожденная связь, они выделяют разные факторы в качестве ключевых для объяснения этой связи. С точки зрения биологического маскулинизма распределение военных ролей по половому признаку связано с анатомическими, физиологическими, генетическими и когнитивными различиями между мужчинами и женщинами, в то время как социальный маскулинизм подчеркивает внутренние различия в групповом поведении мужчин и женщин. Поскольку биологический маскулинизм трактует войну как продолжение индивидуальной враждебности в более широком масштабе, в центре его внимания находятся биологические различия между двумя полами, которые якобы определяют склонность мужчин к войне. Как утверждают социобиологи Шоу и Ванг (Shaw и Wang, 1989: 179), эволюционный принцип инклюзивной пригодности действует по-разному в отношении каждого из полов: в то время как женщины берут на себя «оборонительные/защитные роли для сохранения потомства группы и средств генетического воспроизводства», наличие большей физической силы у мужчин указывает на то, что «при ведении военных действий эта сила легко переносилась на поле боя». Таким образом, в центре внимания подобных исследований находятся гендерные различия в размерах тела, генетических предрасположенностях и биохимических процессах. Общий аргумент состоит в том, что мужчины генетически предрасположены к ведению войны, поскольку они физически сильнее, выше и тяжелее женщин, что якобы делает их лучшими солдатами. Биологи отмечают, что в среднем мужчины на 8–9 % выше, на 10 % быстрее, на 50 % сильнее в верхней части тела, чем женщины, а также имеют меньший процент жира в организме (15 % против 27 %). Все это рассматривается как естественные преимущества на поле боя (Lentner, 1984; Goldstein, 2001: 159–66). Социобиологические исследования проводят параллели между поведением людей и животных, утверждая, что человеческие самцы демонстрируют схожие модели поведения с самцами других развитых приматов, таких как, например, шимпанзе. Согласно выводам Гудолл (Goodall, 1986), самцы шимпанзе жестоки, властны, патриархальны, неразборчивы в связях и склонны к нападению на представителей других групп себе подобных. В этом отношении они напоминают ранних людей: и те и другие периодически совершали смертоносные набеги, убивая самцов и забирая себе самок из побежденной группы. Более конкретно, использование стратегического планирования и создание коалиций для подобных нападений интерпретируются как надежные доказательства того, что и шимпанзе, и ранние люди вели «примитивные войны» (Van Hooff, 1990). Таким образом, биологические маскулинисты утверждают, что, «поскольку на протяжении всей истории человечества борьба являлась испытанием на физическую силу, именно это половое различие имело решающее значение» (Gat, 2006: 77).

Кроме того, эмпирические исследования функций мозга и когнитивных способностей показывают, что в среднем мужчины лучше ориентируются в пространстве, обладают большей сноровкой и лучше различают вращающиеся объекты, в то время как женщины демонстрируют лучшие способности в том, что касается внимания к деталям, вербальных навыков, скорости и точности восприятия (Linn и Petersen, 1986; Hampson и Kimura, 1992). Полученные в ходе исследования результаты были истолкованы как еще одно доказательство того, что гендерный характер войны коренится в устойчивых биологических различиях, поскольку ведение боевых действий требует хорошего чувства ориентации, включая способность читать карты, распознавать формы и объекты в замысловатых узорах, производить сложные математические вычисления и использовать пространственную навигацию.

Кроме того, биологический маскулинизм подчеркивает очевидные гендерные различия в преобладании различных половых гормонов: у среднестатистической взрослой женщины в 3–25 раз больше эстрогена, чем у среднестатистического мужчины[102], в то время как организм среднестатистического взрослого мужчины вырабатывает в двадцать раз больше тестостерона, чем организм взрослой женщины (Norman и Litwack, 1987). Поскольку экспериментальные исследования на крысах показали, что высокий уровень тестостерона сильно (положительно) коррелирует с агрессивным поведением, биологические маскулинисты пришли к выводу, что именно тестостерон является причиной человеческой агрессивности и, следовательно, большинства насильственных действий, включая войны (Wilson, 1975; Eibl-Eibesfeldt, 1979; Konner, 1988). С другой стороны, связь высокого уровня эстрогена и прогестерона с менструальным циклом и беременностью интерпретируется как биологическая данность, которая делает женщин «прирожденными опекунами», «дарительницами и хранительницами жизни», более уязвимыми перед жесткими требованиями, связанными с ведением боевых действий. В результате биологические маскулинисты пришли к выводу, что только один пол генетически и анатомически приспособлен к ведению войны: мужчины.

Приходя в целом к схожим выводам, социальные маскулинисты уделяют меньше внимания генетической предрасположенности к участию в войнах и в большей степени сосредотачиваются на социальных, антропологических и психологических влиятельных факторах, которые определяют универсальную гендерную специфику войны. Они также интерпретируют агрессивность как неотъемлемую черту войны и утверждают, что мужчины значительно более агрессивны, чем женщины. Обобщив результаты многочисленных психологических исследований агрессии, Игли и Стеффен (Eagly и Steffen, 1986), а также Хайд (Hyde, 1986) пришли к выводу, что мужчины в целом значительно более агрессивны в физическом плане и несколько более агрессивны психологически, чем женщины. Однако, в отличие от биологических маскулинистов, они понимают агрессию как социально усвоенное поведение, которое подкрепляется поощрениями и наказаниями, а также имитацией и подражанием важным ролевым моделям. Военные историки и некоторые антропологи считают проявляющееся на поле боя сплочение внутри малой группы ярко выраженным мужским свойством, в основе которого лежит принижение женских способностей. Военная эффективность солидарности внутри малых групп, которая часто сопровождается женоненавистническим дискурсом, понимается как прочно опирающаяся на отрицание возможности женского участия. Соответственно, любая попытка создания полностью женских или смешанных боевых подразделений рассматривается как подрыв эффективности на поле боя, поскольку они якобы не способны эффективно действовать в маскулинном мире фронтовой войны (Tiger, 1969; Tiger и Fox, 1971). Некоторые социальные маскулинисты (Dart, 1953; Morris, 1967; Keegan, 1994: 102) объясняют гендерный характер войны ее первобытным происхождением, связанным с охотой. Этот аргумент основывается на схожести навыков и почти одинаковых тактиках, используемых на охоте и на войне (например, применение оружия, организация засад и нападений, умение быстро действовать или прятаться и т.д.). Более того, оба этих вида деятельности рассматриваются как основанные на успешной и гендерно обусловленной групповой координации. Эта точка зрения интерпретирует охотничий опыт ранних мужчин как нечто, что, с одной стороны, породило особые и долговременные связи между мужскими особями, а с другой – привело к зарождению военной организации. Как утверждает один из главных сторонников этого тезиса Десмонд Моррис (Morris, 1967: 159), «Организованные штурмовые отряды не могут действовать на индивидуальной основе… Изначально они происходят из мужской групповой охоты, где выживание зависело от преданности “клубу”, а затем, по мере роста и расцвета цивилизации, а также развития технологий, такая совместимость все чаще использовалась в новом военном контексте». Ключевые вопросы к этому подходу связаны с предполагаемыми эксклюзивными качествами мужской боевой группы, сформированными предыдущими поколениями охотников и воинов.

Несмотря на тщательность исследований, проведенных как биологическими, так и социальными маскулинистами, а также достоверность полученных при этом результатов большая часть их интерпретации генетических характеристик войны является ошибочной. Во-первых, очевидные анатомические и физиологические различия между мужчинами и женщинами, включая такие параметры, как физическая сила, размеры тела, скорость и выносливость, не могут объяснить низкий уровень участия женщин в военных действиях по двум причинам: речь идет об относительных, а не об абсолютных различиях, которые к тому же по большей части не имеют значения для успеха в бою. Мало того, что некоторые женщины выше, сильнее и быстрее некоторых мужчин и тем не менее отстранены от участия в военных действиях[103], так еще и анатомическое строение людей сильно варьируется во времени и пространстве и часто определяется положением в социальной стратификации, режимом питания и другими факторами. Современные солдаты значительно выше своих средневековых предков, и, кроме того, в большинстве армий на протяжении всей военной истории офицеры и солдаты из более зажиточных семей были в среднем выше, чем рядовые солдаты, являвшиеся представителями крестьянства и рабочего класса (Floud и др., 1990; Komlos, 1994). Тем не менее тот факт, что солдаты из рабочих семей были заметно ниже ростом, никак не влиял на их допуск к участию в боях[104]. Точно так же исключительный рост представителей народностей динка и масаи мало что менял в определении исхода гражданской войны в Судане или британской колониальной экспансии. Физическая сила и рост солдат не являются определяющими факторами для победы в войне, ведь в противном случае военные ведомства тратили бы миллионы на спортзалы и евгенические проекты, направленные на улучшение физических характеристик, а не на вооружение, обучение боевым навыкам и логистическую подготовку. Возможно, более высокие, сильные и быстрые бойцы имели преимущество в поединках, происходивших лицом к лицу с противником, но современные войны характеризуются крупномасштабными организованными боевыми действиями, для которых размеры тела и физическая сила отдельных солдат не имеют никакого значения. Как справедливо указывает Биддл (Biddle, 2004), в современных войнах даже общая численность армий не имеет большого значения, поскольку то, что определяет поражение или победу в войне, – это мастерство, тактика и стратегия применения военной мощи. Постоянно расширяющаяся практика втягивания подростков в современные военные конфликты – от Берега Слоновой Кости, Сьерра-Леоне, Уганды, Демократической Республики Конго до Бирмы и Филиппин, где в настоящее время более 300 000 солдат юного возраста сражаются в составе различных воинских формирований по всему миру (Human Rights Watch, 2008), – свидетельствует о том, что размеры тела и физическая сила мало что значат для участия в войне. Тот факт, что многие из этих юных солдат оказались весьма эффективными бойцами, свидетельствует о том, что физическая сила сама по себе не может являться той самой причиной, по которой женщины исключены из участия в боевых действиях[105].

Во-вторых, несмотря на существование некоторых когнитивных различий между мужчинами и женщинами, они являются слишком тонкими и незначительными, чтобы оказывать существенное влияние на эффективность участия в военных действиях (Levy, 1978; Kimura, 1992). Очевидно, что не все солдаты должны уметь отлично читать карты, лучше разбираться в навигации или производить математические вычисления, тем более что свойственные женщинам более развитые коммуникативные навыки и проницательность были бы не менее полезны на поле боя.

Стандартизированные тесты на измерение IQ не показывают статистически значимых различий между мужчинами и женщинами, и, хотя мужчины больше полагаются на левую часть своего мозга, а женщины – на оба полушария в равной степени, и те и другие демонстрируют «схожие интеллектуальные способности, несмотря на то, что иногда используют разные когнитивные инструменты для решения задач» (Goldstein, 2001: 171). Однако даже в том случае, если бы когнитивные различия имели большое значение, они не стали бы препятствием для участия женщин в военных действиях. Поскольку в воинских подразделениях находится применение для целого ряда разнообразных навыков и на поле боя существует строгое разделение выполняемых функций, подобрать военные роли для бойцов, обладающих разными когнитивными способностями, не составит труда. Таким образом, исключение женщин из участия в боевых действиях не имеет ничего общего с гендерными отличиями в когнитивной сфере.

В-третьих, несмотря на популярную мифологию и ошибочные утверждения биологических маскулинистов, гормональные различия между полами практически не имеют никакого отношения к участию в войнах. Хотя уровень тестостерона у лабораторных крыс связан с агрессивностью их поведения, эта связь в меньшей степени проявляется у обезьян и, похоже, вообще не относится к людям. Исследования мужчин, имеющих высокий уровень тестостерона, например, при наличии лишней хромосомы (синдром XYY), показали, что они чаще других мужчин совершали насильственные преступления, однако у представителей этой же группы был выявлен целый ряд и других проблем, не связанных с уровнем тестостерона, например, умственная отсталость (Baron и Richardson, 1994). Соответственно, невозможно однозначно установить, что именно тестостерон, а не какая-то другая из имеющихся у представителей данной группы проблем, влияет на количество совершаемых ими преступлений. Результаты исследований не обнаруживают прямой связи между насильственным поведением и высоким уровнем тестостерона. И, напротив, имеются убедительные доказательства того, что высокий уровень тестостерона тесно связан с индивидуальной конкуренцией, сексуальными стимулами и социальным успехом (Mazur и Booth, 1998; Goldstein, 2001: 153–6). Однако, вместо того чтобы вызывать групповую конкуренцию и конфликты, повышение уровня гормонов является результатом (вызывается) успехов человека в социальной сфере: победа в конкурентной борьбе, как правило, повышает уровень тестостерона (Monaghan и Glickman, 1992). Как заключает биолог Натали Энжьер (Angier, 1995), «Если исключить действия, связанные с половой жизнью, у людей практически не прослеживается прямое влияние гормонов на агрессивное поведение». Мало того, что показатель уровня тестостерона существенно различается от человека к человеку и меняется в течение дня и недели, но, что еще более важно, снижение или полное устранение воздействия этого гормона не обязательно делает мужчин менее воинственными. Напротив, из евнухов часто получались отличные и жестокие военачальники, что убедительно доказали такие полководцы, как византийский генерал Нарсес, вьетнамский генерал Ли Тхыонг Кьет и китайский адмирал Чжэн Хэ. В то же время кастрация насильников и жестоких преступников не приводила к подавлению их жестокости (Scholtz, 2001).

Высокий уровень эстрогена, менструальный цикл и беременность также не являются непреодолимым барьером для участия женщин в военных действиях. Ни одно из этих биологических препятствий не оказалось неразрешимой проблемой или излишне отвлекающим фактором для женщин-воинов Дагомеи XIX века или для советских женщин, воевавших во время Второй мировой войны. Если в армии «амазонок» Дагомеи строгое безбрачие сочеталось с использованием травяного отвара в качестве средства контрацепции, то советские женщины-воины откладывали свое материнство, и их менструальный цикл не становился помехой на поле боя (Cottam, 1983; Edgerton, 2000). В современных вооруженных силах это также не является проблемой: «В последние годы “месячные” редко упоминаются в числе проблем военнослужащими обоих полов западных вооруженных сил» (Edgerton, 2000: 152). Кроме того, высокий уровень эстрогена вовсе не делает женщин «прирожденными опекунами» и «хранительницами жизни». Напротив, как убедительно доказывают примеры «амазонок» Дагомеи и советских женщин-воинов, зачастую они были даже более свирепыми и воинственными в бою, чем их коллеги-мужчины. Советские женщины-воины оказались исключительно эффективными пилотами бомбардировщиков и командирами зенитных подразделений. Своими налетами они сеяли хаос в рядах немецкой армии и получили прозвище «ночные ведьмы». Не менее надежно и эффективно они действовали и в роли снайперов: одна женщина-снайпер уничтожила «за 25 дней целую немецкую роту», а другая была награждена «за уничтожение более 300 немецких солдат» (Goldstein, 2001: 69). «Амазонки» Дагомеи являлись элитными бойцами, которых все считали «более дисциплинированными, смелыми и отважными, чем лучшие мужчины-солдаты Дагомеи». Кроме того, они прославились своей жестокостью и беспощадностью, поскольку были способны расчленять тела своих врагов и забирали «их гениталии, скальпы и внутренности в качестве трофеев» (Edgerton, 2000: 16, 32). Европейские путешественники описывали их как «намного превосходящих мужчин во всем – во внешности, в одежде, активности, храбрости и бойцовских качествах» (Alpern, 1998: 173).

Таким образом, ни тестостерон, ни эстроген не имеют большого значения на поле боя. Если и существует гормон, действительно влияющий на поведение солдат в боевой обстановке, то это может быть только гормон стресса – адреналин. Как справедливо утверждает Голдштейн (Goldstein, 2001: 158), «Солдат в пылу сражения заряжается не тестостероном, а адреналином». При этом гормон стресса не имеет гендерной специфики и является универсальным.

Далее, биологические и социальные маскулинисты рассматривают агрессию как преимущественно мужскую характеристику и как неотъемлемую черту, присущую военным действиям. Однако ни одно из этих двух представлений не является верным. Социобиологические аргументы, основанные на сравнении с самцами шимпанзе, упускают из виду тот факт, что не все обезьяны ведут себя одинаково. Например, бонобо – так называемые карликовые шимпанзе, которые находятся в таком же близком родстве с человеком, как и шимпанзе, – как показывает Голдштейн (Goldstein, 2001: 184–94), живут в гораздо менее иерархической социальной среде. Представители обоих полов этого вида более интегрированы, менее агрессивны и используют сексуальные контакты вместо насилия для разрешения конфликтов внутри группы. В отличие от альфа-самцов, правящих в мире шимпанзе, у бонобо на вершине социального порядка стоят самые старые самки. Именно они руководят групповой деятельностью, определяют социальное положение самцов и используют секс для предотвращения насильственных конфликтов с соседствующими группами бонобо.

Хотя культурные маскулинисты не без оснований утверждают, что агрессивное поведение часто является результатом социальной обусловленности, они ошибаются, считая этот процесс исключительной прерогативой воинов-мужчин. Действительно, интенсивность связей в мужской группе часто выражается с помощью женоненавистнических высказываний и практик, но это в равной степени относится и к чисто женским группам. Женщины-воины Дагомеи демонстрировали исключительную степень групповой солидарности, которая начиналась с «клятвы на крови», когда новобранцы смешивали и пили кровь других женщин-воинов, а затем развивалась благодаря совместному участию в боях и подкреплялась регулярным исполнением общих ритуалов, пением и танцами. Неутомимость «амазонок» на поле боя сочеталась с беспрекословной готовностью к самопожертвованию ради своего отряда, что нашло отражение в их любимой боевой песне, провозглашавшей: «Пусть разразит нас гром и молния, если мы нарушим клятву» (Edgerton, 2000: 25). Такая форма тесной групповой связи подкреплялась среди прочего ненавистью к мужчинам, которых считали слабыми или трусливыми воинами. При этом язык, используемый для дискредитации мужчин, был не менее женоненавистническим, чем тот, что применялся в группах воинов-мужчин. Как пели дахомейские «амазонки», «Мы выступили против ашанти, как против мужчин… и выяснили, что они [оказались] женщинами» (Edgerton, 2000: 26). Опыт советских женщин-летчиц и женщин, сражавшихся в югославской партизанской армии во время Второй мировой войны, республиканских женских ополчений, участвовавших в гражданской войне в Испании, женщин, воевавших на стороне Вьетконга во время войны во Вьетнаме, женщин-партизанок в рядах сандинистов в Никарагуа и женщин-военнослужащих армии США в войнах в Персидском заливе и Ираке подтверждает, что принципы сплочения малых групп не являются гендерно-специфичными.

Аналогичным образом следует признать в значительной степени несостоятельной и связь между первобытной мужской охотой и войной. Мало того, что последние археологические исследования подтвердили предположения о том, что охотничьи рейды на большие расстояния вошли в практику гораздо позже, чем считалось[106], но, что еще более важно, в большинстве из таких походов обычно участвовали целые общины: мужчины, женщины и дети. Охота на крупных животных была невозможна без сложной социальной координации, так что для окружения и загона стада требовалось участие всех представителей племени.

Кроме того, наши предки не имели средств для транспортировки большого количества мяса: туши животных нужно было разделывать, распределять, переносить и съедать всем коллективом (Taylor, 1996; Goldstein, 2001: 222). Как справедливо и сардонически замечает Эренрайх (Ehrenreich, 1997: 39), «Всегда казалось немного подозрительным, что половое разделение труда, постулируемое гипотезой о древней охоте – согласно которой самцы отправлялись на охоту, а самки оставались дома с потомством, – имеет сверхъестественное сходство с образом жизни обитателей американских пригородов середины XX века, то есть того периода, когда авторы этой охотничьей гипотезы достигли своего совершеннолетия».

Наконец, даже если допустить, что все аргументы биологических и социальных маскулинистов, указывающие на существование неразрывной связи между маскулинностью и агрессией, получили свое подтверждение в виде неопровержимых доказательств, это все равно мало что сказало бы нам о взаимосвязи между гендером и войной. В главе 2 я утверждал, что психологический процесс агрессии не может быть синонимом такого социологического явления, которым является война, а кроме того, в большинстве случаев успешное ведение военных действий основано на сдерживании и институциональном контроле агрессивных импульсов. Драматический рост и, по большей части, кумулятивное распространение массового насилия в современную эпоху глубоко укоренено не в простом распространении наших генетических предрасположенностей, а именно в организационно обусловленном сдерживании, контроле и направлении таких предрасположенностей. Война не похожа на драку двух шимпанзе или крыс, какой бы жестокой та ни была. Это скоординированный крупномасштабный процесс, включающий в себя насильственную конфронтацию между двумя социальными организациями. Не случайно война и цивилизация появились на исторической сцене одновременно, ведь успешное ведение военных действий (а тем более их завершение) подразумевает использование разума и рациональности. Победоносные армии создаются не из врожденных агрессивных и чрезмерно эмоциональных личностей, будь то мужчины или женщины. Напротив, эффективная военная машина требует строгой дисциплины, контролируемого поведения и беспрекословного подчинения командирам. Ни разделение труда, ни бюрократическая иерархия, ни солидарность малых групп не могли бы развиваться и функционировать, если бы армии состояли из агрессивных и склонных к насилию личностей. Таким образом, совершенно не важно, являются ли мужчины по своей природе более агрессивными, чем женщины, поскольку психологическая или биологическая агрессия имеет очень мало общего с таким социально-историческим институтом, как война. Другими словами, даже если существует врожденная склонность мужчин к насильственному поведению (что, очевидно, не соответствует действительности), это не объясняет ни универсального гендерного характера войны, ни отстранения женщин от участия в боевых действиях.