Когда солнце встаёт над лесной чащей, на болото падает длинная тень. Огромный «парус» заслоняет утренний свет. Но это не парус корабля. Он принадлежит мне.
На самом деле это особые выросты на моей спине – невральные гребни. Они образуются, когда часть позвонков сильно вытягивается вверх, а тонкий слой кожи покрывает их, создавая конструкцию, похожую на парус. Такие гребни были у многих доисторических амфибий и рептилий.
Так что же я за существо со спинным гребнем, отбрасывающим тень на болото в конце пермского периода?
1. Спинозавр (Spinosaurus).
2. Уранозавр (Ouranosaurus).
3. Дикраеозавр (Dicraeosaurus).
4. Диметродон (Dimetrodon).
Спинозавр, чьё имя переводится как «позвоночный ящер»,[57] – это гигантский динозавр из фильма «Мир юрского периода», который победил тираннозавра, чем очень расстроил всех фанатов динозавров. Его спинной гребень действительно впечатляет, но он жил в Африке в другое время – в позднем меловом периоде мезозойской эры.
Уранозавр, то есть «храбрый ящер»[58], тоже обладал высоким спинным гребнем, который тянулся от позвоночника до хвоста и достигал более 60 см в высоту. Однако он был динозавром, обитавшим в Африке в раннем меловом периоде мезозойской эры.
Дикраеозавр, чьё имя означает «раздвоенный ящер», – длинношеий динозавр. У него тоже был спинной гребень, который поднимался из задней части позвоночника и имел форму латинской буквы Y. Только он жил в Африке в позднем юрском периоде.
Таким образом, правильный ответ – диметродон. Название мое происходит от греческих корней и означает «зубы двух размеров» (di – два, metro – размер, don – зуб). В Китае меня именуют «ицилонг», что переводится как «дракон с разными зубами». Я – одно из самых неправильно понимаемых доисторических существ. Из-за моих внушительных размеров (длина моего тела составляет от 3 до 5 м) и наличия гребня многие ошибочно считают меня динозавром. Динозавры появились только в конце триасового периода мезозойской эры. Сейчас же на дворе конец палеозойской эры – 251 миллион лет назад.
Тогда, может быть, я рептилия, хоть и не динозавр? Возможно, вы удивитесь, но я и не рептилия. Я принадлежу к синапсидам. Название «синапсид» переводится с греческого как «одна дуга». Оно указывает на одиночные отверстия в черепе – височные окна, расположенные по бокам. Если таких отверстий нет, существо относится к анапсидам, как, например, черепахи. Если отверстий по два с каждого бока, то это диапсиды. К ним относятся птерозавры, динозавры, а также птицы, крокодилы, змеи и ящерицы. По сути, все птицы и большинство рептилий, за исключением черепах, являются диапсидами.
Большинство синапсид исчезло во время триасового вымирания, также известного как четвёртое великое вымирание, но те немногие, кто выжил, впоследствии эволюционировали в млекопитающих. Между диапсидами (две дуги) и синапсидами (одна дуга) есть ключевое различие – это строение зубов. У диапсид, таких как динозавры, все зубы одинаковые по форме. У них только один тип зубов. А у синапсид зубы различаются по размеру и форме. У них есть несколько типов зубов.
Трёхмерное изображение диметродона. Его отличительной особенностью является спинной гребень, который представляет собой удлинённые позвонки. Хотя внешне он похож на динозавра, он не является ни динозавром, ни рептилией, а относится к отряду однопроходных
Так к какой группе тогда относятся люди – к анапсидам, синапсидам или диапсидам? Ответ вы найдёте, взглянув на свои зубы. У человека зубы имеют разную форму. Правильно, люди – это синапсиды. Что это значит? Это значит, что диметродон, который хотя и выглядит как динозавр, на самом деле ближе к человеку, чем к динозаврам. Так что, люди, прислушайтесь к моим словам – я ваш далёкий предок.
Итак, я, ваш дальний родственник, диметродон, выбираюсь ранним утром из своего убежища. В густом влажном воздухе стоит гул – это жужжат насекомые. Высокая влажность свидетельствует об изобилии. Высокие древовидные папоротники и саговые пальмы создают тень своими многоярусными ветвями, а внизу, в подлеске, кипит жизнь – там снуют бесчисленные мелкие зверушки, занятые своими делами.
Мой спинной гребень, похожий на парус, помогает мне поглощать солнечное тепло. Скаля острые зубы, я обхожу свою территорию в поисках зазевавшейся добычи. Мой мир полон изобилия и гармонии.
Я жил 251 миллион лет назад, в конце пермского периода, который начался 299 миллионов лет назад. Получается, что этот период длился целых 48 миллионов лет. Его ещё называют двухслойным периодом[59]. Хотя за ним следует трёхслойный период[60] мезозойской эры, эти числа не указывают на порядок эпох. Просто в окрестностях российского города Пермь были найдены слои горных пород этого периода, которые оказались разделены на два пласта. Вот почему этот период и получил такое название.
Конец пермского периода был временем невероятного разнообразия и богатства растительного мира. Во влажных местах разрастались хвощи – древние папоротниковидные растения с кистевидными верхушками. Множество папоротников, словно ковёр, покрывают лесную подстилку и служат пищей для травоядных, а древовидные папоротники и голосеменные тянутся вверх к солнечному свету. Большинство голосеменных растений в то время были хвойными. Древние предки современных сосен и пихт уже сформировали свои характерные игольчатые листья и шишки, которые были хорошо приспособлены к постепенно усугубляющемуся засушливому климату.
В лесах пермского периода росли и гинкго – удивительные деревья с ярко-жёлтыми листьями. Хотя лиственные деревья ещё не появились, гинкго уже существует. Почему? Потому что гинкго – это не лиственное, а хвойное дерево[61]. Если внимательно рассмотреть его широкие листья или потрогать их, то можно заметить, что они состоят из множества мелких иголочек.
Хвощ – древнее папоротниковидное растение с кистевидной верхушкой
Дерево гинкго, которое многие ошибочно считают лиственным. На самом деле гинкго относится к хвойным растениям.[62] Если внимательно присмотреться к его листьям, можно увидеть, что они состоят из множества тонких иголочек
Животный мир пермского периода поражает своим разнообразием. На суше обитают всевозможные существа: от гигантских травоядных до опасных хищников – природа экспериментирует с формами и размерами. В болотах и реках живут многочисленные амфибии, которые ведут полуводный образ жизни. Типичным их представителем был эриопс.
Название «эриопс» означает «вытянутое лицо». Его череп был необычно длинным: нос и пасть сильно выдавались вперёд (словно кто-то взял и специально их вытянул), поэтому большая часть головы находилась перед глазами. Эриопсы были одними из первых позвоночных, которым удалось успешно перейти от жизни в воде к жизни на суше. У него был крепкий и толстый позвоночник, который поддерживал массивное тело длиной до 3 м и весом около 200 кг, а короткие мощные конечности позволяли ему передвигаться по суше.
Реконструкция скелета ископаемого эриопса (Кливлендский музей естественной истории, США). Череп эриопса выглядит так, словно его морду и челюсти вытянули вперёд. Из-за этого создается иллюзия, что большая часть черепной коробки находится впереди глазных орбит
Кроме того, у эриопса было примитивное внутреннее ухо, которое развилось из челюстных костей его рыбоподобных предков. Это позволяло ему улавливать звуки в воздухе. Однако его челюстные мышцы были слишком слабы, чтобы пережёвывать пищу, поэтому он запрокидывал голову назад и глотал добычу целиком.
Живший в Южной Африке парейазавр получил название «щекастая ящерица» из-за выступающих шипов и костяных наростов по бокам широкого черепа. Это был типичный представитель травоядных рептилий пермского периода. Самые крупные особи вырастали до 3 м в длину и весили почти целую тонну. Однако из-за массивных конечностей, расположенных по бокам тела, как у современных ящериц, парейазавр не мог высоко поднять туловище и вынужден был питаться низкорослой растительностью. У него были необычные зубы в форме листьев, которые росли даже на нёбе, помогая перетирать грубую растительную пищу.
В конце пермского периода на всех континентах, кроме Австралии, появились терапсиды. Это были довольно необычные рептилии, ставшие прародителями млекопитающих. В отличие от других пресмыкающихся, их конечности располагались под туловищем, что позволяло им передвигаться, не волоча живот по земле. Кроме того, как и у современных млекопитающих, у терапсид были резцы для захвата пищи, клыки для её разрывания и коренные зубы для пережёвывания. Это делало их одними из самых продвинутых животных своего времени.
Так к какому же классу относятся терапсиды – к анапсидам, синапсидам или диапсидам? Ответ очевиден: они, как и я, являются синапсидами. Само название Therapsida переводится как «зверообразное». Это предки всех современных млекопитающих: однопроходных (таких, как утконос и ехидна), сумчатых (например, кенгуру и коалы) и плацентарных (грызунов, приматов и человека).
Растения и животные, о которых я рассказывал до сих пор, – это всего лишь исполнители ролей второго плана на сцене театра пермского периода. Я представил их первыми из скромности, исходя из мысли, что без второстепенных персонажей не может быть главного героя. Но главный герой, конечно же, важнее всего. Я и есть главная звезда этого шоу – неподражаемый диметродон со своим спинным гребнем.
Назначение моего спинного гребня остаётся загадкой для учёных. До сих пор нет единого мнения, зачем он был мне нужен. Одно могу сказать точно: я не использовал его для терморегуляции. Если бы это было так, то между размером тела и размером гребня существовала бы определённая зависимость, но её нет. Тогда для чего он? Можно предположить, что я использовал его для привлечения самок во время брачного периода, но и этому нет никаких доказательств. Скорее всего, это универсальный инструмент: я применяю его для общения, устрашения врагов и демонстрации силы.
Фреска с изображением парейазавра в Берлинском аквариуме, Германия. Этот травоядный ящер достигал в длину 3 м и весил почти целую тонну. Его листовидные зубы росли даже на нёбе, что позволяло ему легко измельчать самую грубую растительную пищу
Я – вершина пищевой цепи пермского периода. Моя длина достигает 3–5 м. Я обитаю вблизи рек и озер, где охочусь на пресноводных акул, земноводных и рептилий. С такими травоядными, как парейазавр, мы поддерживаем нейтралитет. Он не конкурирует со мной за пищу, а я не нападаю на него, потому что он слишком велик. Мы просто живём рядом, не обращая друг на друга внимания.
Но в какой-то момент я начал замечать, что парейазавру становится всё труднее выживать. Тот, кто раньше казался сильным и уверенным, теперь словно тяготится собственным телом. Его организм, идеально приспособленный к жизни в густых лесах, не успевает адаптироваться к переменам, происходящим вокруг. Леса редеют, а вкусных и питательных низкорослых папоротников становится всё меньше. Некогда яркий зелёный ландшафт постепенно превращается в коричневую пустыню. Именно об этом я и хочу вам рассказать. Мир изменился – он уже не тот, что был раньше.
Мир, в котором мы живём сегодня, сильно отличается от того мира, в котором жили наши предки. Я до сих пор помню свои разговоры с дедушкой – они всегда вызывали у меня массу вопросов. И хотя дедушка редко давал чёткие ответы, я постоянно задавал ему наводящие вопросы, которые помогали мне найти собственные объяснения.
Я. Дедушка, на днях я залез в глубокую яму, которую кто-то выкопал, и увидел там красную землю. Это было так необычно!
Дедушка. Ты правда видел красную землю? Мне мой дедушка тоже рассказывал о такой земле. В те времена, когда всем животным дышалось легко, земля была красной, а когда дышать стало тяжело, она почернела. Раньше в воздухе содержалось много кислорода. Он соединялся с железом, из-за чего почва была красной, но теперь кислорода мало, и земля стала чёрной.
Я. А что хорошего в том, что кислорода было много?
Дедушка. О, кислород – это жизнь! Раньше, когда его было много, всё живое процветало. Это я тоже знаю только из рассказов стариков. Насекомые, например, достигали огромных размеров. Представь себе стрекозу с размахом крыльев до полутора метров или гигантскую многоножку, которая запросто переползала через валуны. Когда кислорода много, дышать легче и меньше устаешь, и тогда даже небольшого количества пищи достаточно, чтобы быстро расти.
Я. Но почему кислорода стало меньше?
Дедушка. Потому что его стало меньше вырабатываться. Кислород в основном образуется в море.
Я. Но ведь в море ничего нет. Я не видел там деревьев. Только волны бьются о берег.
Дедушка. Самое важное часто скрыто от наших глаз. Кислород производят морские бактерии и фитопланктон. Но когда условия в океане ухудшились, они перестали вырабатывать его в больших количествах. Океан изменился, и им стало тяжелее выживать.
Я. А что случилось с океаном?
Дедушка. Он нагрелся. Когда температура воды повышается, ускоряется метаболизм живущих в ней организмов и им требуется больше кислорода. Но в тёплой воде кислород растворяется хуже. Почему ты задыхаешься, когда быстро бежишь? Потому что пытаешься вдохнуть больше кислорода. Морским обитателям тоже нужен кислород, чтобы дышать, а когда его мало, им тяжело выжить.
Я. А почему повысилась температура воды?
Дедушка. Потому что воздух тоже стал теплее. А когда воздух теплеет, океан тоже неизбежно нагревается.
Я. А почему воздух стал теплее?
Дедушка. Это всё из-за вулканов. Произошло извержение огромных вулканов, образовавших Сибирские траппы в России и траппы Эмэйшань в Китае. Они выбросили в воздух столько углекислого газа, что началось глобальное потепление.
Я. То есть вулканы вызвали парниковый эффект? Получается, они выбросили в воздух углекислый газ, из-за чего настало потепление, океан нагрелся, кислорода стало меньше и земля потемнела?
Дедушка. Да, так и было. Но это ещё не всё. Кроме углекислого газа в воздухе появилось очень много метана.
Я. А метан откуда взялся?
Дедушка. Знаешь, есть такая поговорка: «Что из земли пришло, то в землю и вернётся»? Проще говоря, всё живое после смерти разлагается. Если разложение происходит в тех местах, где есть кислород, в итоге получается углекислый газ, а если там, где кислорода нет или его очень мало, образуется метан.
Я. А такие места есть?
Дедушка. Конечно! Например, глубоко под землёй или на дне моря. Метан, который образуется при разложении организмов в морских глубинах, попадает в особую структуру – гидрат метана – и оседает на морском дне. Но когда из-за вулканов в воздухе стало больше углекислого газа и воздух с морем нагрелись, гидрат метана начал подниматься и выделять метан в атмосферу. А метан греет Землю ещё сильнее, чем углекислый газ! Поэтому она продолжает нагреваться.
Я. Выходит, всё началось с вулканов?
Дедушка. Погоди, это ещё не всё. Вулканы также выбрасывают много кислотных газов, например диоксид серы. Когда эти газы в воздухе смешиваются с облаками и выпадают в виде дождя, получаются кислотные дожди. Обычный дождь – это источник жизни. А кислотный дождь – это разрушительное оружие. Он уничтожает растения, разрушает почву и закисляет воду в океане. Из-за этого жизнь становится невозможной.
Я. Если морская вода закисляется, морским организмам сложнее выживать, и в результате вырабатывается меньше кислорода. Дедушка, ты всё рассказал? Или ты чего-то недоговариваешь?
Дедушка. Хотел уже закончить разговор, потому что устал, но так и быть, расскажу тебе всё до конца. Кто знает, когда ещё выпадет случай поделиться этими знаниями. Так вот, диоксид серы не только вызывает кислотные дожди. Он катализирует химические реакции, которые разрушают озоновый слой. Когда озоновый слой истончается, на животных и растения попадает больше ультрафиолетовых лучей. Растениям становится сложнее осуществлять фотосинтез. Из-за этого вырабатывается меньше кислорода, и удаление углекислого газа из воздуха затрудняется.
Я. Ух ты, вулканы – это настоящая беда!
Дедушка. Да, но проблема в том, что даже мы, диметродоны, главные хищники на этой планете, ничего не можем поделать с вулканами.
Страх, который я испытывал, когда слушал рассказ дедушки, не покидает меня и сейчас, когда я пересказываю эту историю своим детям. Но что мы можем поделать? Мы бессильны перед лицом глобальных изменений. Мы можем лишь наблюдать за тем, как медленно исчезает мир, который мы знали.
Мой давний соперник, парейазавр, с которым мы обычно стараемся не замечать друг друга, в последнее время выглядит очень измождённым и потерянным. Его некогда гладкая кожа потускнела, а сам он стал каким-то вялым и неповоротливым. В его взгляде больше нет прежней уверенности, теперь в его глазах читается отчаяние. И это – царь травоядных, настолько огромный, что я никогда не осмеливался на него напасть. Если даже он уже не может спокойно жевать свои папоротники, значит, дело действительно плохо.
Если царь травоядных в таком состоянии и еле держится, то что говорить о более мелких травоядных? Их стало заметно меньше. А это значит, что и моя жизнь сильно изменилась. Раньше в моих владениях было полно мелких земноводных и пресмыкающихся. Теперь же мне приходится прилагать усилия, чтобы найти добычу. Раньше охота была для меня забавой, своеобразной игрой. Это не было вопросом жизни и смерти. Иногда я даже специально выдавал своё присутствие, просто ради интереса. Я охотился не для того, чтобы набить желудок, а ради острых ощущений. Но теперь это всё в прошлом. Просто приятные воспоминания. Теперь охота – это не игра, а борьба за выживание. Если я вижу добычу, я должен поймать её любой ценой, потому что неизвестно, когда представится следующая возможность.
Дедушка рассказывал мне страшные истории, передававшиеся из поколения в поколение. Но сегодня я понял, что эти истории – не просто легенды, а суровая реальность. Земля под моими ногами начала содрогаться с невероятной силой. Даже я, хищник, привыкший быть предельно близко к поверхности, едва смог устоять на ногах. Как может земля так трястись? Возможно это из-за чьего-то топота? Разве стадо бегущих животных способно так сотрясать землю? Нет, это что-то другое.
Земля продолжала содрогаться. Это было не похоже на топот животных. Вслед за этим раздался оглушительный рёв земли – дикий и страшный. Никогда раньше я не слышал ничего подобного. В небо взметнулись столбы дыма и вулканического пепла. Солнце, которое всегда согревало нас, теперь скрылось за густыми тучами, превратившись в тусклый оранжевый диск. Хотя был день, вокруг стало так темно, словно наступила ночь.
Вдали я увидел красную реку. Это была лава, которая медленно извергалась из вулкана. Она текла, словно река, испепеляя всё на своем пути. Деревья вспыхивали, как факелы, и вскоре вся округа превратилась в бушующее море огня и дыма. Немного погодя я почувствовал резкий запах серы, от которого запершило в горле, а из глаз потекли слёзы.
Я бросился к ближайшему водоёму, надеясь найти там спасение. Там уже собрались все животные, которых я знал. Никто больше не думал о страхе или голоде – всем хотелось лишь напиться и хоть как-то смыть с себя едкий пепел. Однако вся поверхность озера была усеяна мёртвыми рыбами, плавающими вверх брюхом, а от самого водоёма исходил отвратительный запах гнили.
Вода оказалась горькой, с кислым привкусом. Мы инстинктивно догадались, что пить её нельзя. Тогда все вместе – и хищники, и их жертвы – разом устремились к морю. Никто не нападал друг на друга, никто не пытался убежать. Мы шли бок о бок, сплочённые общей бедой, надеясь, что в солёной воде найдётся спасение.
Но у побережья нас ждало ещё большее разочарование. Рыбы и морские существа, обитавшие на мелководье, гибли один за другим. Их вздувшиеся тела плавали на поверхности и уже начинали разлагаться, заполняя воздух нестерпимой вонью. Запах гниющих рыб был так же ужасен, как и запах серы. Анемоны больше не могли двигать своими щупальцами, а кораллы, которые когда-то сияли яркими красками, стали белыми и безжизненными.
Еще хуже обстояли дела у морских обитателей, которые не могли выбраться на сушу. Океан, лишённый кислорода, всё ещё катил свои волны, но даже они не могли наполнить воздух свежестью. Воздух был настолько горячим и душным, что дышать было невозможно. Вокруг стояла скорбная тишина. Я понял: это конец. Истории дедушки превратились в жестокую реальность.
Я, диметродон, стал последним свидетелем этой ужасной трагедии – третьего великого вымирания, уничтожившего почти 95 % всех живых существ на Земле.
Последние слова диметродона не соответствуют действительности. Он был не последним свидетелем великого пермского вымирания, а скорее его последней жертвой. Ведь настоящий свидетель – это тот, кто пережил катастрофу и смог выжить. Такой, как я.
Реконструкция скелета ископаемого листрозавра (Музей динозавров в Праге, Чехия). Это однин из немногих синапсид, переживших третье массовое вымирание в конце пермского периода. Считается, что он дожил до раннего триасового периода мезозойской эры
Я – листрозавр. Моё имя переводится с древнегреческого языка буквально как «ящер-лопата». Хотя, конечно, никакая я не ящерица. Я, как и диметродон, принадлежу к синапсидам – древней группе существ, населявших Землю с позднего пермского периода до раннего триасового. Я – подлинный свидетель третьего массового вымирания – той самой грандиозной катастрофы, случившейся 251 миллион лет назад и известной как пермско-триасовое вымирание.
Будучи очевидцем третьего великого вымирания, одно могу сказать наверняка: все высшие хищники непременно вымирают. Но не только они. Все биологические виды с самой большой биомассой также обречены на гибель. Обычно эти две категории не совпадают.
Высшие хищники всегда малочисленны, а самые многочисленные существа обычно занимают нижние уровни пищевой пирамиды.
Но кто знает? Возможно, когда-нибудь появится исключение из этого правила – существо, которое одновременно будет и высшим хищником, и самым многочисленным видом на планете. Если такое случится, то это будет самая успешная форма жизни за всю историю Земли. Самая успешная… но и самая уязвимая в эпоху нового великого вымирания.
В истории Земли не было события более ужасного, чем третье массовое вымирание. Тогда исчезло 95 % всех живых существ. Но это не значит, что из каждых 100 особей погибло 95. Это значит, что если существовало, например, 100 видов, то 95 из них вымерли полностью, не оставив после себя никаких потомков. Оставшиеся пять видов тоже не сохранились в полном составе – от них уцелело всего по нескольку особей. Как если бы в школе из 100 классов 95 полностью опустели, а в оставшихся пяти классах сидело бы по два-три ученика.
Я стал очевидцем этой ужасающей катастрофы. Мы, листрозавры, тоже оказались на грани вымирания – почти все наши погибли. Выжили лишь немногие, включая меня. Но в этом есть и положительный момент – теперь передо мной открылись новые возможности.
В пермский период я был скромным травоядным размером с кабана-бородавочника, которого постоянно преследовали хищники вроде диметродона. Об этом даже вспоминать противно. Но всё изменилось. Теперь я сам решаю, какое место займу в новой экосистеме. 95 % экологических ниш опустели, и те 5 % видов, которые уцелели, будут бороться за новые места в этом мире. И я в их числе. Теперь мне предстоит адаптироваться к новым условиям, осваивать незанятые территории и меняться.
Мы станем совершенно новой формой жизни. Мир начнёт заново выстраивать пищевые цепи, и вскоре новая процветающая экосистема заполнит эту пустоту.
Смотрите! Всё обновилось!