Во мне портвейна было граммов триста,

Хотя вполне возможно – полкило.

И я спекла блина-милитариста —

Вселенское отъявленное зло.

Он гордо развалился на тарелке,

С презрением смотрел на мой бокал,

А по столу скакали чудо-белки,

Когда мне чрез губищу блин сказал:

«Зачем ты напекла нас, тётя Ксюха,

Сварила бы галушек или плов.

Ведь по трезвяне ты и с перебуха —

Изрядно топишь только за хохлов.

Такой подход мне зело не по нраву,

Меж нами вырос, Ксюш, забор большой,

Ты предала родимую державу,

А я, блин, за Россию всей душой».

Во мне проснулось ярости цунами.

И снова поднеся бокал ко рту,

Вступила в перепалку я с блинами

И выложила всё начистоту:

«И борщ, и расстегаи, и оладьи,

И тонкие румяные блины,

Вы для меня – законченные бл@ди,

Вы трубадуры страха и войны.

Я больше не могу смотреть на студень,

На разносолы и на пироги.

Ни в жизнь теперь мы братьями не будем,

И с квасом мы заклятые враги.

Я говорю солянке, осетрине,

Что на Руси померк свободы свет.

Кричу им громко: “САЛА УКРАИНЕ!”

Вот жаль, пока молчание в ответ».

На этой фразе блин пошёл в атаку,

За ним грибы, паштет и огурец.

И я ввязалась смело в эту драку,

И начался на скатерти пи@дец.

Я стала необузданной и грубой,

Звучал на всю округу дикий мат,

Атаковала справа сельдь под шубой,

А слева в жопу метил сервелат.

Звоню своей подруге Гельман Рае,

Мол, милая, скорее помоги,

А на меня толпою расстегаи,

И угорь засадил в табло с ноги.

Потом пошли колбасы ровным строем.

А через стену мне орёт сосед:

«Ты зае@ала всех своим запоем!»

И тут – удар дивизии котлет.

Колола вилкой, резала ножами,

Упала рожей в свеженький тартар,

А со спины с норвежскими ежами

Набросились белуга и кальмар.

Я истребила блинную заразу,

Вокруг какой-то лютый, дикий срач,

И тут же по-пластунски к унитазу,

Где и поймал меня паскуда врач.

И вот лежу я в байковом халате,

Блинов уж нет, не лезет каша в рот,

А рядом – друг мой давний по палате,

Василий Феофаныч Антрекот.