На протяжении XVIII века рост кустарной или домашней промышленности оказывал значительное влияние на роль женщин, поскольку экономика домохозяйств все больше характеризовалась сочетанием сельского хозяйства и ручного производства[105]. Развитие домашней промышленности подорвало патриархальную власть и разделение труда по признаку пола, снизило возраст первого брака и привело к росту рождаемости. Поскольку заработок заменил собственность как основу для создания отдельного домохозяйства, молодые люди все чаще вступали в брак из личного влечения, «не задумываясь о материальных соображениях»[106]. Женщины получили «новое экономическое гражданство» и более заметное положение в общественной политике[107]. В английских деревнях, где процветало кустарное производство, сельские жители предпочитали более простые свадьбы вместо больших крестьянских праздников. Радикальные идеи брака, основанные на взаимных чувствах, а не на имуществе, пришлись по душе сельским и городским плебеям, которые уже практиковали более «гибкие» формы брака[108].
Плебейскому вызову патриархальной власти снизу вторил вызов философов сверху, когда споры о женщинах и семье охватили свободных мыслителей эпохи Просвещения. Хотя философы не занимались непосредственно освобождением женщин, они совершенно по-новому подошли к обсуждению женских ролей, открыв вопросы различий полов и потенциала равенства женщин. В отличие от религиозных радикалов XVII века, философы основывали свое мышление не на особых отношениях человека с Богом, а на роли образования и окружающей среды в формировании потенциала, заложенного в каждом человеке (мужчине). Рассуждая логически, многие философы пришли от представления о том, что образование может играть решающую роль в формировании человеческой личности, к вопросу о половых различиях и «женском характере»[109].
Хотя в значительной мере идеи философов были новыми, их выводы в целом оставались консервативными. Дидро, например, критиковал многие институты и обычаи, сдерживавшие женщин, но при этом считал, что женщины отличаются врожденной склонностью к истерии, не способны к длительной умственной концентрации и в конечном итоге не могут достичь гениальности. Поль Гольбах утверждал, что женщины не имеют способностей к рационализму, справедливой оценке и абстрактному мышлению. Большинство философов подчеркивали исключительно домашнюю роль женщины и отрицали конечную возможность равенства[110].
Как и пуритане, философы отстаивали идеал брака для среднего класса, основанный на моногамии, взаимной привязанности и товариществе. Однако, в отличие от пуритан, они делали меньший акцент на подчинении женщины мужчине, хотя их взгляды на брак все еще в значительной степени формировались под влиянием мужских потребностей. Идеальная жена Руссо основывалась на его «рациональной» оценке требований идеального мужчины, а реформы брачного законодательства и сексуальных нравов Гельвеция разрабатывались с учетом мужских интересов[111]. Однако их критика брака носила светский характер. Как и новые плебейские обычаи, возникшие среди рабочих кустарного производства, они тоже бросали вызов «патриархату, установленному Богом»[112].
Наиболее радикально настроенные философы ставили под сомнение «естественное» превосходство мужчин и выступали за расширение образовательных возможностей для женщин. Вольтер и Дидро оспаривали юридическое неравенство женщин, а Монтескье утверждал, что «женский характер» – не врожденное свойство, а результат плохого образования и ограниченных возможностей. Поднимая идею человеческого потенциала, эти мыслители открыли путь к новым концепциям гражданства и политических прав. Некоторые выступали за гражданское равенство для всех, мужчин и женщин, хотя ни один из них не покусился всерьез на институты брака и семьи или разделение труда по признаку пола[113]. Философы в основном были озабочены тем, что атмосфера легкомыслия и упадочничества могут развращают женщин, уводя от таких характерных для них «добродетелей», как простота, бережливость и домашний уют. Однако их критика, по самой своей природе, рассматривала лишь «недостатки» представительниц аристократии – единственной группы, которая могла позволить себе роскошь подобного развращения[114].
Хотя многие историки сходятся во мнении, что «век света» оставил женщин в темноте, на самом деле идеи философов более или менее соответствовали отношению женщин к преобладающему способу производства[115]. Философы были не способны глубоко задуматься о роли женщин, потому что в балансе производства и воспроизводства не произошло масштабных экономических нарушений. Несмотря на изменения, вызванные ростом домашней промышленности на протяжении XVIII века, домашнее хозяйство по-прежнему оставалось основной производственной единицей и подавляющее большинство женщин в сельской местности и городах были прочно интегрированы в семейную экономику. В результате проникновения рынка в сельскую местность женщины занялись различными ремеслами, но эти работы по-прежнему выполнялись дома, в сочетании с традиционными заботами по ведению хозяйства, воспитанию детей, уборке, прядению и починке. На заре Французской революции 85 % населения составляли крестьяне, и даже в городах мало кто из женщин работал в отрыве от мужа или семьи; женская работа оставалась продолжением работы в семье[116]. Таким образом, идеи философов отражали мир, в котором капитализм и наемный труд еще не разрушили разделение труда в семье, вовлекая большое количество женщин в оплачиваемый труд вне дома. Противоречие между производством и воспроизводством принадлежало будущему, поэтому неудивительно, что философы не стремились к его разрешению.
Ограниченные проявления феминизма во время Французской революции показали, что требования женской эмансипации не могли иметь успеха до тех пор, пока домашнее хозяйство сохраняло главную роль в производстве. У женщин просто не было экономических возможностей за пределами семьи, ведь одинокая женщина не могла выжить только на свою зарплату[117]. Хотя Кондорсе и другие памфлетисты призывали к равным правам для женщин, во время Французской революции женщины не пытались организоваться как отдельный электорат, чтобы продвигать самосознательную феминистскую программу. Было несколько смелых голосов – несколько женских газет требовали расширения гражданских прав женщин и ограниченного участия для них в политическом процессе, а Олимп де Гуж написала свою знаменитую «Декларацию прав женщины и гражданина» – но, несмотря на потенциальные возможности продвижения, эти феминистские голоса представляли собой «долю меньшинства». В «Книгах жалоб»[118] 1789 года содержалось несколько жалоб, связанных именно с положением женщин, но такие встречались редко, никогда не выносились на прения и даже всерьез не обсуждались[119].
Женщины во время Французской революции действовали в основном от имени своего класса, а не пола. Они выступали, бунтовали, создавали женские клубы и вступали в армию, но не как феминистки с четкой программой защиты прав женщин. Политическое брожение открыло новые возможности для участия женщин, и в течение короткого периода весной 1792 года женщины активно пропагандировали концепцию женского гражданства, основанную на их праве носить оружие[120]. Женщины из рабочих классов оказали огромную поддержку революции, но их активность, как и их работа, все еще была сильно обусловлена их ролью в семье. Городские женщины долгое время были ответственны за дополнения к доходам своих мужей, и их участие в хлебных бунтах напрямую вытекало из их роли добытчиков и кормильцев для семей. По словам Олвен Хафтон, «хлебный бунт был отстаиванием родной земли»[121].
Речи о естественных правах и республиканстве привели к пересмотру политических и образовательных ограничений, налагаемых на женщин, но доминирующие голоса революционной эпохи – как мужские, так и женские – по-прежнему считали республиканское материнство основной услугой, которую женщина могла оказать революции. Мэри Уоллстонкрафт в своей книге «Обоснование прав женщины», которую многие считают началом современной феминистской мысли, выступала за расширение возможностей для женщин с тем, чтобы они могли стать лучшими женами и матерями. При этом Уоллстонкрафт по-прежнему придерживалась четко разграниченных ролей для представителей разных полов и строгого разделения труда. В целом даже самые радикально настроенные феминистские писательницы того периода не смогли «представить себе убедительный образ освобожденной женщины»[122]. Идея республиканского материнства открывала новые возможности для образования, но она мало способствовала освобождению женщин от тесных домашних уз. И консерваторы, и республиканцы делали упор на домашнем хозяйстве, и женщины мало продвигались в более широкую общественную и политическую сферу[123].
В конечном итоге Французская революция мало что дала женщинам в целом и еще меньше – женщинам из бедных слоев населения. В 1793 году правительство закрыло независимые женские клубы, а вскоре после этого запретило женщинам участвовать в народных собраниях. Многие из новых правовых свобод Революции, таких как упрощение процедуры развода, права на незаконнорожденных детей и расширение прав собственности для женщин, были ликвидированы Гражданским кодексом Наполеона в 1804 году. Ни на одном этапе Революция не предоставила женщинам политических или гражданских прав[124]. К 1796 году, когда страна перешла от нехватки пропитания к массовому голоду, многие женщины, активно участвовавшие в революции, стали выступать против нее[125].
Французская революция принесла женщинам мало конкретных достижений не столько из-за настойчивых попыток мужчин исключить их, сколько из-за отсутствия у женщин организационной способности действовать от своего имени. Они были активны, но никогда не представляли собой «автономную силу». По словам одного историка, «мелкая домашняя экономика Франции нуждалась в женщинах из среднего класса и рабочего класса, чтобы они вносили вклад… в обеспечение своих семей. Женщины еще не были большой, независимой группой в рабочем классе». Простые женщины не воспринимали язык феминизма, поскольку ни его «слова, ни действия» «не имели никакого смысла»[126]. Однако по мере того, как капитализм начал трансформировать домашние отношения, а женщины стали выходить на рынок труда, движения рабочих людей были вынуждены бороться с новой ролью женщин как независимых наемных работников. Постепенно начало формироваться новое видение освобождения женщин.