Мнение о том, что страна слишком отстала в культурном плане, чтобы принять некоторые аспекты закона, разделяли многие юристы, особенно представители протекционистской группы. Они утверждали, что закон должен быть использован для того, чтобы направлять население к социализму. Красиков, самый ярый сторонник этой точки зрения, утверждал, что закон должен «вести население по определенным руслам и давать ясные нормы»[691]. Красиков утверждал, что пока государство не может взять на себя роль семьи, советское право, как и буржуазное, должно быть «принудительным приемом». «Это – не диссертация, не совет, это – не благочестивое, хорошее пожелание, – сурово наставлял он, – это – приказ, принуждение, директива, подлежащая исполнению»[692].

Юристы из протекционистской группы подозревали, что без четкого руководства народ либо впадет в распущенность, либо вернется к реакционному руководству церкви. Они не верили в спонтанность как в надежный источник революционных изменений. Красиков указывал, что в 1917 году многие люди не были готовы к отмене церковного брака, но «это не значило, что мы не должны были их вести за собой»[693]. Он также отметил, что, хотя население и проявляло стихийные тенденции к фактическому браку, это не обязательно было положительным явлением.

Прогрессивные юристы, напротив, придерживались позиции, что закон не может коренным образом изменить реальность жизни людей. Вольфсон прямо возражал нормативному взгляду Красикова на право своим либертарианским утверждением, что цель семейного права – «не в том, чтоб наставлять граждан в добром поведении». Если люди предпочитают фактическое сожительство, закон не может их удержать. Вольфсон писал: «Ошибка сторонников „нормативного“ брака заключается в своеобразном юридическом фетишизме, в уверенности в том, что теми или иными определениями закон может изменить жизнь»[694]. В основе такого подхода, однако, лежала воодушевляющая вера в то, что новые формы существования являются позитивным свидетельством продвижения к социалистическому обществу. Бранденбургский с оптимизмом предсказывал: «Несомненно, мы движемся к прекращению вмешательства государства в социальную жизнь людей. <..> Нелепо говорить, что формы могут укрепить брак или придать ему большую непрерывность. Этого не достигли даже буржуазные страны»[695]. Таким образом, взгляд Бранденбургского на право имел две составляющие. Во-первых, закон не мог создать стабильный брак, даже если бы это было желательной целью. Право было, по сути, надстроечной формой, которая развивалась из основных условий жизни. Во-вторых, эти новые формы жизни были желательны, поскольку указывали на снижение роли семьи, закона и государства.

Бранденбургский и прогрессивные юристы поддерживали либертарианскую идею права. Новые советские граждане стихийно двигались к более свободным формам общественных отношений, и долг закона состоял в том, чтобы отразить эту позитивную тенденцию. Красиков, представлявший протекционистов, напротив, мало верил в стихийное движение масс к социализму. Право должно было устанавливать предписывающие нормы, которые учитывали бы и в конечном счете исправляли отсталый характер советской социально-экономической жизни[696].