Большевики признавали, что одним законом освободить женщин невозможно, но первые шаги, которые они предприняли, естественно, были направлены на то, чтобы ликвидировать устаревшее российское семейное законодательство и создать новую правовую базу для собственного видения общественных отношений. Реформистски настроенные юристы пытались обновить российское законодательство на протяжении более полувека до Октябрьской революции, но их попытки не увенчались успехом. В двух коротких декретах, опубликованных в декабре 1917 года, большевики добились гораздо большего, чем Министерство юстиции, прогрессивные журналисты, феминистки, Дума и Государственный совет хотя бы рассчитывали осуществить: они заменили церковный брак гражданским и установили развод по желанию любого из супругов. Полный Кодекс законов о браке, семье и опеке был ратифицирован ВЦИК уже через год, в октябре 1918 году[183]. Новый Кодекс сметал вековые устои патриархальной и церковной власти и устанавливал новую доктрину, основанную на правах личности и равенстве полов.

До революции российское законодательство признавало право каждой религии регулировать вопросы брака и развода в соответствии со своими законами и включало это право в государственное законодательство. Женщины не имели практически никаких прав ни со стороны церкви, ни со стороны государства. Согласно государственному законодательству, жена должна была полностью подчиняться своему мужу. Она была обязана жить с ним, носить его фамилию и принимать его социальное положение. Вплоть до 1914 года, когда ограниченные реформы позволили женщине отделиться от мужа и получить собственный паспорт, женщина не могла устроиться на работу, получить образование, получить паспорт для работы или проживания или оформить вексель без согласия мужа[184]. Жена была «обязана подчиняться своему мужу как главе семьи» в «неограниченном послушании». В свою очередь, муж должен был «жить с ней в согласии, уважать и защищать ее, прощать ее недостатки и облегчать ее немощи». Он был обязан содержать ее в соответствии со своим положением и возможностями. Единственным смягчающим обстоятельством в этом мрачном предписании патриархальной власти было то, что российское законодательство, в отличие от европейского, не устанавливало совместной собственности супругов. В рамках этой правовой конфигурации каждому из супругов разрешалось владеть и приобретать отдельное имущество. Приданое, наследство, частные покупки и подарки женщины признавались ее собственностью[185].

Иерархические отношения между мужем и женой повторяли отношения между отцом и детьми. Отец обладал почти безоговорочной властью над своими детьми не только до совершеннолетия, но и пожизненно. Законными считались только дети от признанного брака; незаконнорожденные дети не имели никаких юридических прав и средств защиты. Вплоть до 1902 года, когда государство провело ограниченные реформы, незаконнорожденный ребенок мог быть усыновлен, признан или впоследствии узаконен только с особого императорского согласия, даже если отец был настроен осуществить это[186].

В дореволюционной России развестись было практически невозможно. Православная церковь считала брак святым таинством, расторгнуть которое можно лишь в определенных обстоятельствах. Развод допускался только в случае прелюбодеяния (при свидетелях не менее двух человек), импотенции, ссылки или длительного и необъяснимого отсутствия одного из супругов. В случае прелюбодеяния или импотенции виновному навсегда запрещалось вступать в новый брак. Святейший Синод давал развод неохотно и редко[187].

Прогрессивно настроенные юристы пытались реформировать семейное законодательство после 1869 года, но влиятельные и консервативные органы государственной и церковной власти сводили на нет даже самые робкие попытки. Специальная комиссия при Министерстве юстиции опубликовала новый гражданский кодекс после 1900 года, но он так и не был принят, несмотря на тщательно продуманные меры предосторожности, предпринятые комиссией, чтобы не нарушить прерогативы церкви. Сам горизонт возможностей был затуманен неуступчивостью Святейшего Синода. Даже самые радикальные критики семейного права не выступали за равенство между мужчинами и женщинами и, по сути, предлагали лишь включение взаимного согласия в качестве основания для развода и усыновление незаконнорожденных детей по просьбе отца[188].

Первый кодекс советского государства «О браке, семье и опеке» продемонстрировал робость дореволюционных попыток реформ. Гойхбарг, бывший меньшевик, перешедший после революции на сторону большевиков и ставший наркомом юстиции Сибирской области, возглавил комиссию по подготовке проекта Кодекса в августе 1918 года. К моменту революции Гойхбаргу было всего 34 года, но он уже успел написать несколько комментариев к дореволюционному гражданскому праву. Будучи членом коллегии Наркомата юстиции, он также участвовал в разработке нового Гражданского кодекса и других законодательных актов. В 1920-е годы он много писал по семейному, хозяйственному и гражданскому процессу[189]. В своем стремлении к индивидуальным правам и равенству полов Кодекс представлял собой не что иное, как самое прогрессивное семейное законодательство, которое когда-либо видел мир[190]. Он отменял более низкий правовой статус женщин и устанавливал равенство перед законом. Отменив законность церковных браков, он придал законный статус только гражданским бракам и создал местные статистические бюро (известные как ЗАГС) для регистрации браков, разводов, рождений и смертей. Кодекс устанавливал развод по требованию любого из супругов, без предоставления оснований. Кодекс распространял одинаковые гарантии алиментов как на мужчин, так и на женщин.

Кодекс уничтожил многовековые традиции имущественного права и мужских привилегий, отменив незаконнорожденность и предоставив всем детям право на родительскую поддержку. Все дети, независимо от того, родились ли они в зарегистрированном браке или вне его, имели равные права. Таким образом, Кодекс отделил понятие брака от понятия семьи, установив семейные обязательства, не зависящие от брачного договора. Зинаида Теттенборн, отмечая «резкое разграничение прав брака и прав семьи», пишет: «В этой области Кодекс порывает с традицией европейского и судебной практики, рассматривающей семейные отношения в связи с институтом брака»[191]. Кодекс запрещал усыновление, так как предполагалось, что государство будет лучшим опекуном для сироты, чем отдельная семья. В преимущественно аграрном обществе юристы опасались, что усыновление позволит крестьянам эксплуатировать детей в качестве неоплачиваемого труда. Предвидя время, когда все дети будут пользоваться преимуществами коллективного воспитания, юристы и педагоги считали отмену усыновления первым шагом в передаче заботы о детях из семьи в руки государства.

В соответствии с господствующим представлением о браке как о союзе равных, Кодекс резко ограничил обязанности и обязательства супружеского союза. Брак не обеспечивал общности имущества между супругами: женщина сохраняла полный контроль над своими доходами после вступления в брак, и ни один из супругов не мог претендовать на имущество другого. Хотя Кодекс предусматривал неограниченный срок алиментов для любого пола, поддержка предоставлялась только нетрудоспособным беднякам. В Кодексе предполагалось, что обе стороны, как состоящие в браке, так и разведенные, будут содержать себя сами.

С точки зрения сравнительного анализа Кодекс 1918 года значительно опередил свое время. В Америке и многих европейских странах аналогичные законы, касающиеся равенства полов, развода, законности и собственности, до сих пор не приняты[192]. Однако, несмотря на радикальные нововведения Кодекса, юристы не замедлили отметить, что «это не социалистическое законодательство, а законодательство переходного времени»[193]. Поэтому Кодекс сохранил регистрацию брака, алименты, содержание детей и другие положения, связанные с еще сохранявшейся, хотя и временной потребностью в семейной ячейке.

Будучи марксистами, юристы находились в странном положении, создавая законодательство, которое, по их мнению, вскоре станет неактуальным. Рассуждая о роли органов записи актов гражданского состояния (ЗАГС), Гойхбарг писал: «Быть может, через очень короткое время можно будет вычеркнуть целый ряд записей, напр[имер] о регистрации браков…» Оглядывая правовое поле с высоты победы революции, Гойхбарг считал, что новый Семейный кодекс, да и другие законодательные акты, просуществуют недолго. Он твердо заявлял: «Конечно, издавая эти кодексы, пролетарская власть, строя социализм, не хочет долго опираться на эти кодексы. Она не хочет создавать „вечные“ кодексы или кодексы, которые будут действовать веками». Целью закона было не укрепление семьи или государства. «Пролетарская власть… – отмечал Гойхбарг, – не хочет подражать буржуазии, стремившейся закрепить свою власть при помощи таких вечных кодексов, которые… продолжают существовать более века». Право, как и семья, и государство, скоро отомрет. В его отсутствие общество сохранит лишь «организационные нормы» для демографических целей, такие как статистика рождаемости и смертности[194].

Другие комментаторы также подчеркивали переходный характер Кодекса. Теттенборн признавала, что такие положения, как алименты, необходимы до тех пор, пока государство не может содержать нуждающихся граждан, но в конечном итоге ответственность будет принадлежать «государству или обществу». Алименты, «необходимое условие переходного момента», были оправданы «только нынешней неспособностью организовать всеобъемлющую программу социального обеспечения». Теттенборн выдвинула аналогичный аргумент касательно содержания детей и отношений между родителями и детьми. Хотя Кодекс внес разительные и важные изменения в отношения между родителями и детьми, заменив родительскую «власть» родительскими «правами», осуществляемыми «исключительно в интересах детей», он все же сохранил семью как основную ячейку для воспитания детей. Теттенборн провозглашала «новое семейное право, стоящее на границе между старым миром и тем светлым миром, где все общество будет составлять одну семью»[195].

По мнению Гойхбарга, новый Семейный кодекс пошел настолько далеко, насколько это было возможно в условиях переходного периода. Он освободил женщину «насколько возможно ее освобождение в переходное время». С оптимизмом глядя на свободные отношения будущего, Гойхбарг пояснил, что «всякий день существования таких законов о браке подрывает (насколько это вообще может закон) идею индивидуального брака, „законного сковывания мужа и жены“»[196].

Комитет разработал новый Семейный кодекс быстро и без особых проблем, лишь с несколькими незначительными разногласиями[197]. Члены комитета спорили о том, следует ли обязать супругов носить общую фамилию. М.А. Рейснер, представитель Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией (ЧК) и Наркомата внутренних дел (НКВД), выдвинувший противоречивую теорию конкурирующих систем сословного права, утверждал, что люди должны иметь право выбирать себе фамилии, но аргумент Гойхбарга, что общая фамилия – это «мощное оружие в борьбе с церковью», взял верх. Рейснер предложил, чтобы дети, как и взрослые, имели право распоряжаться имуществом, но и это предложение было отвергнуто. Юристы крайне болезненно отнеслись к формулировке Кодекса, описывающей внебрачных детей, и вычеркнули из текста термин «внебрачные», заменив его более длинной и неуклюжей формулировкой «дети родителей, не состоящих в зарегистрированном браке». Тем не менее комитет полюбовно разрешил эти мелкие споры и быстро утвердил окончательный вариант проекта[198].

Однако критики за пределами Наркомата юстиции были менее удовлетворены окончательным проектом. Гойхбарг отметил, что при обсуждении Кодекса «особенно резкие нападки» были сделаны на положение о регистрации брака. Некоторые критики хотели вообще отменить брак. Цитируя своих оппонентов, Гойхбарг вспоминал: «Регистрация брака, казенный брак – какой же это социализм, кричали нам»[199]. Н.А. Рославец, украинская женщина-делегат ВЦИК 1918 года, резко возражала против раздела о браке, отмечая, что не может согласовать его со своим «социалистическим сознанием»[200]. Она утверждала, что зарегистрированный брак – это шаг назад, в сторону от социализма. «Идя на это, – заявила она, – мы, в конце концов, отучим население от основных социалистических понятий, от свободы личности и свободы брачных отношений как одного из условий этой свободы личности». Рославец утверждала, что брак – это личное и частное дело каждого гражданина и что «выбор каждого вступающего в брак должен быть абсолютно свободным». Она назвала Кодекс «буржуазным пережитком» того периода, когда государство было заинтересовано в супружеской паре. «Это очень много значило для государства капиталистического, – заявила она, – но совершенно непонятно не только в социалистическом строе, но и в переходном, вмешательство государства в дело брака, хотя бы в форме регистрации, которое предлагает Кодекс». Рославец, занимая сильную либертарианскую позицию, утверждала, что кодекс нарушает «свободу личности вторжением государства в самую интимную область», а также «самые элементарные права личности». Она возмущалась: «Совершенно для меня непонятно, например, почему этот кодекс устанавливает обязательное единобрачие». По мнению Рославец, единственной статистикой, которую государству следовало регистрировать, было рождение.

Рославец также выступала против положения Кодекса об алиментах, утверждая, что это «не что иное, как плата за любовь». Брак, утверждала она, не должен влечь за собой никаких экономических последствий. Буржуазное общество создавало из супружеской пары единую экономическую ячейку и поощряло супругов к накоплению частной собственности. Задача социалистического общества – уничтожить эту мелкобуржуазную форму семьи. «Мы должны помочь устроиться возможно более свободно, – призывала Рославец, – и не принуждать никого к такой форме брака». Алименты же поддерживали «тот взгляд, что девушка должна пристроиться и искать жениха и не будет развивать в себе человека». Рославец предложила ВЦИК отклонить брачный раздел Свода. «Только тогда, – заключила она, – государство раскрепостится и раскрепостится личность»[201].

Гойхбарг, официальный представитель Кодекса во ВЦИК, попытался опровергнуть возражения Рославец. Он терпеливо объяснял, что Кодекс устанавливает алименты только для нетрудоспособных бедняков и что невозможно отменить все сразу. Без права на алименты женщина останется без защиты. «Это будет лицемерная фраза, – утверждал Гойхбарг, – а не уравнение в правах». Однако главный аргумент Гойхбарга заключался в том, что регистрация брака имеет решающее значение в борьбе против церкви и ее контроля над браком. Без гражданского брака население будет прибегать к религиозным обрядам и церковь будет процветать. По его мнению, предложение Рославец было «радикальным на словах», но «реакционнейшим на деле»[202].

Доводы Гойхбарга, очевидно, убедили большинство делегатов, так как в октябре 1918 года, через год после революции, ВЦИК принял новый Кодекс о браке, семье и опеке. Кодекс содержал смесь реформаторского и революционного законодательства: положения о гражданском браке привели Россию в соответствие с изменениями в сфере права в других европейских странах, но положения о незаконнорожденности, равенстве полов, супружеских обязанностях и разводе опережали законодательство любой другой страны. Кодекс свободно опирался на марксистское видение семейных отношений, делая акцент на свободе, независимости и равенстве обоих супругов. Что еще более важно, юристы, разработавшие Кодекс, рассматривали его прогрессивные и либертарианские черты как первый шаг к окончательному разрушению семьи и закона. Гойхбарг уверенно предсказывал: «Необходимо это принять, зная, что это не социалистическая мера, потому что социалистическое законодательство едва ли будет существовать. При нем останутся только организационные нормы»[203].