Проведя более семи месяцев в полной изоляции, Ватанабэ начал думать, что так и умрет в своей комнате. Но выбор был сделан за него. Отец заключил договор с компанией, которая содержит людей, страдающих от хикикомори, в специальных приютах. Ацуши был в ярости от этой новости. Он выломал собственную дверь и влетел в наполненную светом гостиную. Журнальный столик был завален книгами, которые он до этого не видел. Ватанабэ окинул их взглядом и понял, что мать купила специальную литературу о хикикомори, чтобы все в семье могли узнать об этом больше и попытались помочь ему. «Она пыталась понять, что у меня в голове», – вспоминает он.
От осознания материнской любви мир Ацуши перевернулся. Когда мать пришла домой, они проговорили несколько часов, наконец показав друг другу накопившуюся боль, страх неудачи. Также они наметили путь к спасению. Несколько раз за это время у него от непривычки пересыхало горло. Ватанабэ снова выйдет в мир лишь спустя месяцы, но этот разговор сильно его изменил. «В тот день мое сердце начало оттаивать», – говорит он.
Чувство безопасности в отношениях спасло Ватанабэ, как когда-то Меган, бывшую сподвижницу QAnon. Ацуши получил фундамент для дальнейшего освобождения. Путь был нелегким. За время одиночества тело и разум Ватанабэ сильно изменились. Его одежда вышла из моды. Его биологические часы перестроились на ночное бодрствование. Заручившись поддержкой матери, Ватанабэ лег в клинику, где в течение трех месяцев он занимался йогой и гончарным делом, восстанавливая здоровье.
В клинике врач предложил Ватанабэ найкан-терапию – метод саморефлексии, основанной на японском буддизме [319]. Найкан переводится как «видение себя». Терапия начинается с принятия идеи о том, что разум обманывает нас и приводит к несправедливым суждениям. Люди, которые приняли эту идею, тщательно анализируют отношения, задавая себе вопросы вроде: «Что другие люди дали мне сегодня?» и «Что я сделал сегодня для других?»
Многие пропускают все хорошее, что делают для них другие, и сосредотачиваются на собственных страданиях. Во время конфликта у нас в памяти отпечатываются чужие проступки и напрочь стираются воспоминания о собственных ошибках – очень удобно. Найкан, терапевтическая практика переосмысления собственных убеждений, подобно проверке реальности заменяет склонность к негативу на основанный на надежде скептицизм.
Ватанабэ, который сам признавал, что «делит весь мир на черное и белое», считал, что и его семья, и культура в целом нетерпимы и жестоки. Благодаря найкану он смог взглянуть на мир с других точек зрения. Он наконец почувствовал не только свою боль, но и боль матери. Он начал видеть не только несправедливость мира искусства, но и то, как много людей работают над улучшением этого мира. Он признался: «Трудности, которые были у меня в жизни, почти полностью исчезли».
Проверка реальности произвела революцию в мироощущении Ватанабэ. В Стэнфорде мы используем этот метод, чтобы бороться с социальными акулами. В 2022 году лаборатория запустила рекламную кампанию. Аудиторией стали студенты Стэнфорда. Они же были рекламируемым продуктом. Мы знали, что среднестатистический студент ошибается в представлении о среднестатистическом студенте, но у нас были данные о том, какие они люди на самом деле. Мы провели серию бесед в масштабах всего студенческого городка и показали, что большинство молодых людей на самом деле любознательные и добрые.
Ошибочные представления, подобные тем, что мы обнаружили в Стэнфорде, встречаются повсюду, а это значит, что сочетание скептицизма и дополнительных сведений может помочь людям почти в любой точке мира переосмыслить свой взгляд на мир. Но невозможно оценить социальный источник, не окунувшись в него. И хотя обычно нам очень страшно сделать это, вода в нем на самом деле хорошая. Недавно психологи провели эксперимент, они собрали более 300 человек и устроили условную «охоту за головами» [320, 321]. В течение недели у участников было задание заговорить с разными незнакомцами: например, с тем, у кого яркие волосы, кто носит шарф или имеет артистичную наружность. Перед началом «охоты» игроки просчитали, что для выполнения каждого задания им нужно будет попробовать заговорить в среднем с двумя незнакомцами. То есть они ожидали, что примерно 50 % незнакомцев не захотят начинать разговор. Набравшись опыта взаимодействия, они изменили представления, теперь они знали, что около 80 % людей захотят пообщаться. Сбор данных из реального мира позволил им осознать, насколько открыты к общению другие люди.
Подобные восходящие волны веры перепрограммируют наши умы. Помогут ли они бороться с одиночеством? В Великобритании врачи в рамках практики начали «прописывать общение». Сначала они обсуждают физические боли и недомогания, а потом спрашивают пациента об отношениях с другими и в итоге предлагают решение, в котором человек нуждается. Например, заядлому байкеру доктор может «прописать» вступить в велоклуб. А книжному червю – должность волонтера в местной библиотеке.
В начале пандемии COVID-19 Национальная служба здравоохранения Великобритании выделила более десяти миллионов фунтов стерлингов на расширение среди врачей практики назначать общение. Для полного понимания эффективности нужны дополнительные исследования, но первоначальные данные обнадеживают. Сами пациенты, которые воспользовались такими предписаниями, говорят, что начали чувствовать себя лучше, у них появился смысл в жизни и чувство общности [322]. Можно подумать, что эта мера лишь увеличит нагрузку на врачей – теперь им нужно заниматься еще и социальной работой. Но на самом деле эти методы помогают сделать традиционное лечение более эффективным. Одно из исследований показало, что «назначение общения» снижает у пациентов чувство одиночества и в итоге сокращает количество визитов в больницу на целых 50 % [323, 324].
В обращении от 2023 года генеральный хирург США призвал страну последовать тому же примеру, обучив медицинских работников разбираться в сфере социального благополучия, расширяя сообщества по интересам и развивая культуру общения, в которой люди будут регулярно проявлять доброту друг к другу. Это замечательная цель. Но даже если начать прописывать людям общение, они могут сопротивляться, если у них нет веры в других людей.
Мне сложно судить о вашем окружении, но если вы относитесь к подавляющему большинству людей, то вряд ли осознаете, насколько люди вокруг жаждут общения и насколько полезным для вас будет общение с ними.
Я не осознавал. Большую часть жизни я отчаянно пытался всем угодить, за что получил ироничное прозвище «Гай Смайли». Со временем все изменилось. Мне стало приятно быть собой и быть наедине с собой. Но за 16 месяцев карантина свобода выбора превратилась в избегание. Я думал, что вернусь в мир, который соскучился по общению с друзьями, старыми и новыми. Но социальное взаимодействие стало похоже на холм, который в процессе подъема становился все круче. Инстинкты начали вызывать невиданную прежде застенчивость. Дружелюбное замечание незнакомцу застряло в горле; знакомый на другой стороне улицы – я сделал шаг в его сторону, но вдруг остановился и спрятался в ближайшем кафе.
Годами я призывал людей смело окунаться в воды социального источника, но из-за лени и страха сам не следовал собственному совету. Поэтому недавно я решил провести новый эксперимент, который назвал счетчиком встреч. Правила просты: в течение двух дней всякий раз, когда появлялся шанс пообщаться с кем-либо, я должен был сделать это. После каждого разговора я оставлял заметку, а в конце эксперимента должен был оценить, как все прошло.
Началом эксперимента стала рабочая поездка в Северную Каролину, в которую должны были войти четыре перелета, шесть приемов пищи и два похода в спортзал. Задание казалось простым, пока я не очутился на своем месте в самолете перед пятичасовым перелетом из Сан-Франциско в Вашингтон, округ Колумбия. Шумоподавляющие наушники – типичная броня для таких поездок. Оставив их в рюкзаке, я чувствовал, будто пошел в бой в пижаме. Мужчина, который сел рядом, был доброй наружности, но, кажется, не особо хотел общаться. Я почувствовал себя тем человеком, который пытается завести знакомства в самолете. Мой собеседник скрывал безразличие за обычной вежливостью, а в итоге разговор мог превратиться в 300 минут неловкого молчания. Социальная акула уже кружила вокруг меня.
Кто-то на ходу похвалил свитер моего соседа – пудрово-голубой с узором из маленьких бархатцев. Я поддержал комментирующего. «Больше не разрешу жене выбирать мне одежду. Перебор со стилем!» – ответил он. Самолет тронулся. Мужчина был мусульманским беженцем из Сьерра-Леоне, который смог попасть на юг Америки, поступил в бизнес-школу и в итоге проложил свой путь, работая в больших и маленьких компаниях. «Не знаю, моя жизнь – американская мечта или американский кошмар», – сказал он. «Смотря о каких американцах речь», – ответил я. Разговор быстро завязался. Мы разговаривали о воспитании детей – сын мужчины болел аутизмом, это навсегда изменило его жизненные приоритеты, – а еще говорили о доме. Он рассказал, как на похоронах бабушки собственноручно опустил ее тело в яму в земле, потому что так принято в местах, откуда он родом. По его словам, этот момент выбил из него все юношеское высокомерие.
Примерно через час мы замолчали и оба полезли за ноутбуками. Остальные 240 минут мы просидели молча. Самолет приземлился, и мы расстались, обменявшись лишь именами. Так ракетный корабль моего эксперимента запустил меня из начальной точки в выходные, наполненные веселым взаимодействием.
В каждом ресторане я садился в баре с романом в руках, присматриваясь к соседям в поисках возможного общения. Вот у человека в кафе такие же необычные часы, как у меня. А во французском ресторане бармен и двое посетителей спорили о том, какие десерты больше всего нравятся людям.
Я собирался завязать разговор всего порядка восьми раз, но не хотел казаться навязчивым, поэтому всегда оставлял пути отступления. Чтобы не нарваться на неприятности в разговорах с женщинами, я сразу упоминал жену. Но большинство защитных приемов оказались лишними. К концу эксперимента я оценил пять разговоров как приятные или очень приятные, один – самый первый, с соседом в самолете, – как чрезвычайно приятный и два как нейтральные. Некоторые разговоры были поверхностными, но ни один из них в итоге не был в тягость.
Больше всего меня потрясло собственное удивление. За последние 12 лет моя лаборатория провела исследования с десятками тысяч людей из США и других стран. Я знаю, что по среднестатистическим данным люди добрые и открытые. Я сам всех этому учу. Но где-то глубоко внутри меня эти знания не прижились.
В культуре, одержимой измерением абсолютно всего, отказ от подсчета может помочь восстановить душевное спокойствие. Но есть и другие стороны жизни, которым следует уделять больше внимания, включая желание делиться с другими позитивными моментами. В этих случаях подсчет может дать нам больше информации и помочь насладиться общением.
Выходные в городе Шарлотт не избавили меня от приобретенной в пандемию застенчивости, и один эксперимент вряд ли может изменить вашу жизнь. Но теперь, если что-то мешает мне заговорить с человеком, я понимаю, что с ним самим это, скорее всего, не связано. Любой из нас в состоянии внимательно анализировать себя и свои взаимодействия. Если вы вдруг удивились доброте людей, извлеките из этого урок, чтобы в следующий раз удивляться не так сильно.