В 1990-х годах антропологи тайно наблюдали за незнакомыми людьми в барах, вагонах поездов и университетских столовых. Две трети подслушанных разговоров касались отношений, социального опыта или других людей. Другими словами, большая часть воздуха, который мы выдыхаем во время разговора, наполнена сплетнями [212]. Сплетни у людей не в чести. Как гласит известная присказка: «Великие умы обсуждают идеи; средние умы обсуждают события; мелкие умы обсуждают людей». Но исследования показывают, что не все так просто.

На втором курсе колледжа я стал жить в компании семи парней. Примерно неделю все в равной степени следили за чистотой. Но вскоре кто-то начал этим злоупотреблять. В раковине непонятно откуда скапливалась грязная посуда – никто не признавался. Чтобы не быть в дураках, от уборки отказались все. Из остатков еды постепенно начала прорастать новая растительная жизнь, животная жизнь тоже заходила в гости. Наша кухня превратилась в катастрофу.

Сами того не зная, мы столкнулись с проблемой «общественных благ», ведомые эгоизмом, отказались от сотрудничества. Ученые создают условия, чтобы люди могли прожить этот опыт в менее неприятном варианте – онлайн. На тему общественных благ есть игра с четырьмя анонимными игроками. Все они вносят деньги в общий фонд, который потом удваивается и делится поровну. Все будут в выигрыше, если каждый внесет достаточный вклад, но есть вариант заработать больше, ничего не отдавая и продолжая брать – это одна из форм мошенничества вроде «безбилетного проезда». В многочисленных исследованиях часто находился как минимум один игрок, который начинал мошенничать. Другие игроки, понимая, что не могут вычислить мошенника, переходили на ту же сторону. И в итоге вся выгода падает до нуля – это экономическая версия студенческого разгрома на кухне.

Но это только если люди не могут сплетничать. В другой версии игры у игроков была возможность обсуждать, кто какой вклад внес, и выгонять мошенников из виртуальной команды путем голосования. Это полностью меняет дело. Когда боишься позора и мести, сотрудничаешь охотнее [213, 214].

Детектор обманщиков настораживает наши умы, а сплетни активируют взаимодействие. Обманутый человек, может, не вернет свои деньги обратно, но если пустить слух о мошеннике, негодяй будет наказан. У всего этого есть обратная сторона: и мысли об обмане, и распространение слухов могут быть последствием склонности к негативу. В своей лаборатории мы тоже устраивали классические игры-эксперименты на тему общественных благ для групп из четырех человек. После люди могли написать записку о ком-то из группы и передать ее будущим игрокам. Большинство наших игроков не занимались «безбилетным проездом», но, если кто-то все же мошенничал, остальные сплетничали об этом человеке в три раза больше, чем о тех, кто играет честно. Новые игроки, которым доставались заметки, начинали ошибочно полагать, что мошенничество в этой игре – обычное дело [215].

Люди жаждут получать информацию друг о друге, но так уж сложилось, что негатив в социуме питает нас лучше. Плохие поступки захватывают наше внимание, а мы говорим о чем-то (или ком-то), что засело в уме, так вся болтовня сводится к негативу. Пока слухи распространяются, плохих историй становится все больше, а хорошие исчезают. Получается игра в сломанный телефон, из-за которой люди становятся более циничными. Пытаясь защитить окружающих, сплетники распространяют неверное представление о других людях.

Сплетни прошлого – это деревенские новости, которые медленно расползались среди жителей. Практически ничего с тех пор не изменилось, только теперь у нас есть глобальный передатчик – СМИ. Репортеры, словно типичные сплетники, выбрали своей главной целью обличить мошенников. Журналист Дэвид Борнштейн говорит, что многие специалисты в его отрасли считают – «общество станет лучше, если указать ему на его недостатки» [216]. За последнее столетие журналистские расследования разоблачили владельцев фабрик и складов с нечеловеческими условиями для работы, линчевание и насилие со стороны полиции, злоупотребления католической церкви.

Плохие новости не только служат общественному благу, но и способствуют развитию бизнеса, потому что подпитывают склонность к негативу. Исследование более ста тысяч статей на сайте Upworthy показало, что каждое негативное слово в заголовке увеличивает количество просмотров на 2 % [217]. Нажимая на тревожные кнопки, веб-сайты могут значительно увеличить посещаемость. Медиа ведь тоже бизнес: они дают людям то, что хорошо продается. На протяжении XXI века в заголовках новостей постоянно растет негативный посыл, вызывающий отвращение, страх, гнев [218]. Даже песни изменились. В период с 1970 по 2010 год упоминание в популярной музыке слова «любовь» сократилось на 50 %, а вот использование слова «ненависть» увеличилось в три раза [219].

К настоящему времени СМИ стали станком по производству цинизма, и с каждым годом этот станок становится все более высокотехнологичным. Когда я был ребенком, телевидение являлось единственным источником плохих новостей: эдаким мрачным местом, где мы постоянно видели репортажи о нехватке бензина, взрывах в транспорте и судебные разбирательства по делам об убийствах. Но в 1980-х и 1990-х годах кабельные новостные каналы начали подстраиваться под лояльных зрителей, транслируя их убеждения. Общая новостная масса раскололась на более мелкие информационные континенты, по которым, следуя за своими недовольствами, разошлись либералы и консерваторы. Три десятилетия спустя социальные сети раскидали нас всех по необитаемым островкам. Мы выбираем посты, которые привлекают внимание, и алгоритмы окружают нас еще бо́льшим количеством того, что мы боимся и что ненавидим [220].

Новостные агентства поощряют склонность к негативу, даже когда очевидно, что из-за этого мы следуем в неверном направлении. В период с 1989 по 2020 год Институт Гэллапа провел 27 опросов среди американцев, в которых задавали вопрос: уровень преступности в США по сравнению с предыдущим годом увеличился, уменьшился или остался на том же уровне? Во всех опросах, кроме двух, люди ответили, что преступность выросла [221]. На графике я отразил мнение большинства черной линией, которая начинается с нуля, поднимается, когда большинство американцев сообщают об ухудшении, опускается, когда, по их мнению, ситуация улучшается, и остается на одном уровне, если сообщали об отсутствии изменений. Так выглядит наше видение мира: нация, которая неуклонно пожирает сама себя.

Едва ли мы могли ошибаться сильнее. Серая линия – статистика ФБР по насильственным преступлениям, зарегистрированным на сто тысяч человек в США. Она тоже начинается с нуля, двигается вверх с ростом преступности и вниз – с ее снижением. В период с 1990 по 2020 год фактический уровень преступности снизился почти на 50 % [222].

Люди живут в большей безопасности, чем когда-либо за последние десятилетия, но ищут опасность на каждом углу. И виновник тут не волна преступности, а волна упоминания: «волны преступности» – этот термин стал мелькать в новостях в два раза чаще в период с 2019 по 2021 год [223]. Люди, которые регулярно смотрят новости, скорее всего, верят, что преступность растет, и наверняка ошибаются [224]. Так обстоят дела не только с преступностью. С этими данными можно поспорить, но многие исследования утверждают, что просмотр новостей порождает циничное – и ошибочное – представление о коррупции, социальном расслоении и экономических условиях.

Преступность – очень даже реальная проблема, как и изменение климата, нищета и притеснение. Но когда новостные агентства нацелены в первую очередь на привлечение внимания, они высасывают нашу энергию. Есть опрос, где людей попросили дополнить предложение: «Новости вызывают у меня _____». Ответы включали в себя слова «безнадежность», «взволнованность», «отчаяние», затрагивали вопросы политики и идентичности. Дэвид Борнштейн сравнивает новостные СМИ с сиреной скорой помощи, которая звучит каждые несколько минут: «Спустя время вы почувствуете это в собственном теле… постоянно будете настороже» [225]. Раньше все узнавали новости из утренней газеты и в вечернем выпуске по телевизору. Теперь же наши карманы разрываются от непрекращающегося потока катастроф – новости всегда с нами. Потрясение, снова и еще одно. Трудно заниматься чем-либо, кроме как ждать следующего толчка.

Общаясь с Борнштейном, я осознал, насколько увяз во всем этом. Как и многие, я подготавливаюсь, чтобы открыть новостное приложение или веб-сайт, пытаюсь угадать, какой новый кошмар поселится в моем мозгу. Особенно меня цепляют истории об изменениях климата и подрыве демократических принципов, так что смартфон знает, что мне нужно подкидывать. От Антарктиды откололся ледяной щит размером с Делавэр [226]. С 2013 года в США закрыли около 17 сотен избирательных участков, многие из которых находились в районах с большой численностью населения, состоящего из национальных меньшинств [227].

Возможно, быть в курсе событий – это моя обязанность, но эти новости не вдохновляют на действия. Они, словно течение, несут меня сквозь тревогу, гнев и переизбыток цинизма. Иногда я читаю новости до поздней ночи, не в силах оторваться. Порой все надоедает, и я не смотрю новости несколько дней. То же самое говорят 42 % американцев, 46 % британцев и 54 % бразильцев, которые в опросе за 2022 год сообщили, что намеренно избегают средств массовой информации [228].