История – не научный эксперимент. Мы не можем перебирать тысячу вариантов раскладок, как с костяшками домино, чтобы потом наблюдать, в какой узор в итоге все сложится. Ученые не знают наверняка, почему за последние полвека уровень доверия резко упал, но явно видно, как неравенство и злоупотребления элиты распространяют за собой цинизм во времени и пространстве. И все три показателя неуклонно растут.
Только не нужно мечтать о возвращении прекрасных былых времен. За прошедшие столетия значительно сократились детская смертность, голод и статистика насильственных смертей. Да, у нас есть несправедливость и неравенство, но многие маргинальные группы населения жили еще хуже буквально несколько десятилетий назад. По словам психолога Стивена Пинкера, это лучшее время в истории человечества, и мы должны испытывать «вселенскую благодарность» за все, что произошло до нашего рождения [176].
Может, и так. Но людям XXI века сложно представить себя на месте жителей бронзового века. Мы видим реальные проблемы, которые существуют сейчас. И неудивительно, что вместо вселенской благодарности все мы испытываем настоящий земной ужас.
Неравенство, злоупотребления элиты и внедрение рынка превратили общество в озерную деревню мирового масштаба, похожую по соперничеству на сообщество рыбаков, которое изучал Андрес Лейббрандт. Как это влияет на наше сознание? Социолог Эмиль Дюркгейм для описания современных тенденций ввел понятие аномия – крах социальных ценностей и ожиданий. Это совсем не то разочарование, которое вы испытаете, когда кто-то вас подводит. Это чувство, что вас предало все общество в целом. Жизнь в мире, который с каждым годом становится все более продажным, несправедливым и эгоистичным, может лишить нас надежды; и действительно, неравенство, коррумпированность и коммерциализация общества приводят к аномии [145, 177–179].
Но люди не просто живут по законам культуры, они сами ее создают. Человеку может казаться, что его вклад минимален, но каждый из нас точно имеет влияние на социальный микроклимат: в школе, в семье, среди соседей. В этих местах мы можем создать миниатюру деревни у океана, где доверие – это норма.
В 1975 году Билл Бруно с крошкой Эмилем катались на велосипеде по холмам Менло-Парка и заметили съемочную группу научно-фантастического фильма «Побег на Ведьмину гору». Они подошли поближе и поняли, что съемки проходят на территории частной школы Peninsula School. Билл понял, что эта лесистая дикая местность идеально подходит для его сына. Он не мог позволить себе оплатить обучение, но школа предлагала стипендии детям сотрудников, а Биллу не нужно было ничего больше. Каждый день они ездили до школы по восемь километров. С понедельника по пятницу Эмиль ходил на занятия, а по выходным отец с сыном работали уборщиками [180].
Peninsula School – необычная организация даже по калифорнийским меркам. Главное здание школы – итальянский особняк XIX века, когда-то белый, а теперь потемневший до пыльно-бежевого. Фронтоны и округлое крыльцо украшены лепниной в виде виноградной лозы и цветов. Здесь чувствуешь себя как дома, потому что раньше это и был чей-то дом. Большинство занятий проводятся в небольших домиках на одну комнату, окруженных многовековым лесом. Во времена, когда учился Эмиль, здесь давали имена любимым деревьям и лазили по ним. Его одноклассники забирались на огромный, высотой с трехэтажное здание, кедр с раскидистыми широкими ветвями и обедали с видом на залив. Кедр назывался «Площадка».
Сорок лет спустя я тоже приехал в Peninsula School, чтобы приблизиться к разгадке тайны детства Эмиля. Во время первого визита как минимум четыре ребенка пробежали мимо меня босиком. Позже я узнал, что обувь тут носит только половина учеников. Причуды Эмиля стали не такими уж причудливыми. Январский дождь оставил между домиками огромные лужи, и ученики начальной школы соорудили плоты, чтобы переправляться.
Дружелюбие и своеобразный хаос заложены в школьную программу. Ученики ходят на занятия в смешанных возрастных группах, поддерживают и наставляют друг друга. С раннего возраста дети участвуют в дискуссиях, как сказал мне один из учителей: «Кто разговаривает, тот и учится». Значимость оценок в этой школе занижена, чтобы не развивать в детях менталитет нулевой суммы. Во времена учебы Эмиля большинство активностей, которыми занимались ученики, ребята сами и придумывали, включая «балетные салочки» и «футбол с четырьмя голами». Эмиль рассказывал, что в играх было много творчества и сотрудничества и почти не было привычного соперничества [181].
Ненавязчивая забота Билла в школе обрела новые грани, там в Эмиле прижились семена личности, в которую он в итоге вырастет. В школе крепла его любовь к природе и приключениям. Эмиль научился так быстро лазить по деревьям, что одноклассники прозвали его обезьяной. Учителя воспитывали в учениках самостоятельность, позволяя им постоянно выбирать. Исследования доказали эффективность такого подхода. Когда взрослые (и особенно родители) доверяют детям, дети с большей вероятностью будут доверять друзьям, у них будет хорошая успеваемость и меньше переживаний в школе [182].
Время от времени в школу к Эмилю приезжала его мама Линда. «Только представьте, – размышляет Стефани, – к ребенку посреди дня приходит бездомная психически больная женщина в потрепанной одежде; она разговаривает с ним, хотя даже не является его опекуном. Подумайте, чего может наслушаться ребенок от администрации школы по этому поводу; представьте, как он может начать стыдиться матери, либо школа могла просто запретить им общаться – и это травма на всю жизнь».
Но учителя принимали Линду с радушием, они помогали матери и сыну организовать пространство, где можно просто быть вместе. Жизнь показывает, что трудности могут сбить человека с пути, но могут также дать пути к развитию – все зависит от поддержки. Сначала поддержку Эмилю давали Билл и Линда. Потом ее масштабы выросли до размеров школы.
Ученики Peninsula School были семьей. И, конечно, как любые братья и сестры, они дрались. Когда Эмиль ходил в первый класс, у них была площадка с огромной песочницей, где дети устраивали баталии – они пытались сберечь свои постройки и уничтожить остальные. И в этом случае, и во многих других конфликтах учителя доверяли детям и давали возможность разобраться самим. Часто малыш Эмиль становился во главе миротворцев – был маленькой копией себя в будущем.
В 1950-х годах сотрудники школы и родители учеников сообща построили тщательно спроектированный дом на кроне величественного дуба. Страшно даже подумать о том, как туда лезть (мне предлагали, но я сразу отказался), а у детей это стало своеобразным обрядом посвящения. Спустя три десятилетия после того, как Эмиль забрался туда, он построил такой же дом на дереве у себя во дворе. Когда Эмиль умер, в его память под домиком на дереве натянули веревочную сетку. Сетка помогает залезть в дом, так что дети стали делать это быстрее, охотнее и чаще. А еще это надежная страховка, если кто-то сорвется.
Школа точно оставила свой след в жизни Эмиля. Он был настроен на коллективное взаимодействие: охотно дарил другим свое время, энергию и внимание. Он ловил тех, кто падает, и знал, что другие сделают для него то же самое.
В этом было все стремление Эмиля к миру и то, как он к этому шел. Многие ученые приходят в профессию с благородной целью найти истину, но есть и те, кем движут менее благородные побуждения. Наука как профессия поражает царящим в ней неравенством: тысячи студентов трудятся не покладая рук и идут на жертвы, чтобы добраться до обетованной земли стабильных академических должностей. Мало у кого это получается, а те, кому удается, просто везунчики (я вот точно). В итоге многие исследователи – с по-настоящему добрым сердцем – оказываются на интеллектуальном поприще в условиях озерных поселений. Идет постоянное сравнение с успешными людьми: если друг или коллега чего-то достигли, у вас остается меньше возможностей.
Культура, в которой принято ходить по головам, у большинства людей вызывает напряжение и разрушительна для самой науки. Ученым приходится скрывать друг от друга информацию и активно заниматься самопиаром. С самого начала Эмиль хотел пойти другим путем, он построил собственную лабораторию нейробиологии мира и конфликтов – рай для заучек. Он поощрял в студентах потребность делиться идеями и признавать чужие заслуги. Его команда не стремилась получить экспертное звание в своей области, они просто добавляли свои кирпичики в общую стену знаний. «Это было чем-то новым, – вспоминает Саманта Мур-Берг, одна из первых ученых, кто примкнул к лаборатории, – осознание, что наука – это не обязательно соревнование и вы не должны знать ответы на все вопросы».
Возможно, из-за такого подхода Эмиль лишился признания в некоторых кругах, но он доказал окружающим, что наукой можно заниматься иначе. После смерти Эмиля Бруно именно Мур-Берг заняла его место в лаборатории мира и конфликтов в Университете Пенсильвании. «Его видение стало моим видением, – говорит она. – Я поставила себе вопрос: “Как мы с помощью науки можем повлиять на мир и творить добро?”. Если вдруг возникают сомнения, я просто спрашиваю себя: “А как поступил бы Эмиль?”».