– Я больше не могу! Я как будто живу чужую жизнь и жду, что вот‐вот начнется моя. Вот‐вот закончу школу, потом институт, вот‐вот устроюсь на работу, получу повышение, а когда получу, то… Но это «вот‐вот» никогда не наступает…

Мы, психотерапевты, всегда смотрим на язык тела, так называемую невербалику. Моя клиентка Кира занимает не так много места, сутулится, редко смотрит в глаза. Ее пальцы и уголки губ чуть подрагивают – едва уловимо. Она выглядит несколько испуганно – большими глазами на худом лице напоминает мне подстреленную лань. Или потерявшегося олененка. Да, скорее олененка. Лань была бы более грациозна.

Кира пришла за несколько минут, видимо, волновалась или просто привыкла ко всему подходить очень ответственно. Поставила сумочку на край журнального столика. Сумочку дорогую, но сдержанную. С обтекаемыми краями и загнутыми линиями. Фурнитура минималистичная. Такая же, как ее речь – лаконичная, продуманная. Может, из серии «как бы не сказать лишнего». Или «как бы занять поменьше места». Или «не показаться выскочкой». Или дать право слова в первую очередь мне. А может, все вместе или ничего из этого. Пока это только мои гипотезы.

– Я не люблю свою работу, временами она просто скучная, периодами бессмысленная и выматывающая: бесконечные переработки. Но при этом поменять что‐то у меня нет сил. Кажется, что если уйду сейчас в никуда, то потом ничего не смогу найти. Да и близкие не одобрят смену работы.

Не могу разобраться со своей жизнью, с текущими вопросами. Кажется, меня все время шатает, качает то в одну сторону, то в другую. Обесцениваю себя. Как будто бы не верю, что может быть по‐другому.

Я так привыкла справляться со всем сама. Всегда гордилась: я сама все могу, не то что некоторые. А сейчас вижу, что столько злости накопилось из‐за этого вечного «все сама».

Успокаиваю себя тем, что есть люди, которым еще хуже. Мне хотя бы платят хорошие деньги, и вообще, как же в наше нестабильное время что‐то менять, уходить из такой большой организации в неизвестность. Так продолжается уже несколько лет, недовольство копится, а желание что‐то сделать по‐другому уменьшается. Меня будто бы затягивает в болото эта чужая жизнь – все глубже и глубже. Но где же тогда моя? Последней каплей было то, что пропал с радаров мужчина, с которым мы год встречались. Вдруг просто перестал отвечать, стал холоден. И это не первая такая история в моей жизни. Прошлый сделал то же самое. Как будто и эти мужчины тоже чужие. Но где же тогда мои?

После встречи я никак не могла собрать воедино размытые разрозненные впечатления, которые я получила от клиентки. Детали никак не собирались в общую картину, будто Кира была сложена из каких‐то чуждых друг другу кусочков – ничего своего, ничего четкого, особого. За окном уже смеркалось, а я еще долго перебирала в голове все детали ее рассказа.

В конце концов на меня навалилась грусть. Послевкусие от этой встречи осталось таким, словно мы делали «хорошую мину при плохой игре». А по факту просто танцевали вокруг сундука с мертвецами, не смея даже взглянуть на него и делая вид, что все отлично. А за этим какая‐то вселенская печаль. Интересно только, что в сундуке, но заглянуть туда страшно‐о. Очевидно, мои ощущения после встречи как‐то отражают ее реальность. Нас, психотерапевтов, учат быть крайне внимательными к своим чувствам в присутствии клиента – это дает максимум ключиков к познанию эмоционального рисунка, в котором человек живет.

Но подождите, я расскажу вам о Кире, чтобы вы могли ее лучше представить, ведь она пройдет с нами через все главы этой книги и на наших глазах станет совсем другим человеком. Ой, это уже спойлер!

Переходим к сути: рост примерно метр семьдесят. Худенькая. Волосы каштановые, до плеч. В строгом костюме. Сером. Мимика такая, как будто она смущается. Говорила Кира тихо, речь грамотная и отлично поставлена.

Дочь очень тревожной и в то же время властной матери и авторитарного жесткого отца. Отец – военный, мать – учитель физики. Ее детство прошло между требованиями папы и маминой тревогой. Правил было очень много: надо было показывать успехи, не перечить, беспрекословно слушаться, желательно ничего не просить.

Даже небольшое противостояние с ее стороны гасилось отцовским криком, от которого казалось, что воздух натянется и лопнет. Когда Кира это рассказывала, она словно каменела от страха – как будто папа стоял перед ней с ремнем прямо сейчас в моем кабинете. Между отцом и матерью она чувствовала себя так, словно ее зажало между товарными вагонами. В конце концов родители развелись, когда Кира была подростком, и они с мамой переехали из Томска в Москву.

Ее любимый мультфильм – «Варежка». Советский мультик 60‐х про одинокую, никому не нужную девочку, которая создает себе воображаемого друга‐песика из варежки. Интересно, почему я решила с вами поделиться именно этим? Видимо, это важно. Оставлю.

Такой она и росла – тихой и скромной. Одноклассники ее не принимали. Дочка училки, да еще и худющая, как кочерга. Выправка военного и «правильность» преподавателя – довольно ядовитый коктейль. Для других детей Кира была буквально инопланетянином, а дети делят мир на своих и чужих. Кира всегда была чужой. Пожалуй, так и осталась. Для себя точно. А может, и для всех. В детстве ей не хватило ощущения, что с ней все в порядке, она нормальная, ей рады. Она чувствовала себя лишней, неуместной и неподходящей.

Чтобы выжить среди людей, которые считали ее слишком странной, ей пришлось развить одну суперсилу, и за свою жизнь прокачала Кира ее, можно сказать, на 10 из 10. Эта суперсила – подстраиваться, угадывать состояния, чувствовать чужие потребности. Свои – нет. Чужие – да. Эта суперсила спасала ее с самого детства, чтобы угадать по папиной тяжелой походке, что он пришел не в духе, чтобы не схлопотать от мамы и успеть сказать то, что та хочет услышать. Как будто ее гиперчувствительный эхолокатор настроен на других. Она всегда умела быть такой, какой ее хотели видеть, – девочка‐раскраска. Да, хорошая метафора – раскраска ведь бесцветная, в вашей власти сделать ее какой угодно – она не будет возражать.

Несколько раз Кира пыталась построить отношения, но в итоге парни ее использовали и бросали. Отчего она только укрепилась во мнении, что с ней что‐то не так.

Иногда она путешествует. Эти поездки для нее как глоток свежего воздуха. Возвращаясь, погружается в ту же пустоту, от которой уехала. Еще одна отдушина – йога. Родители не одобряют. Особенно отец. Говорит, это какая‐то «тряхомудия», и рекомендует «заняться делом».

Листая соцсети, Кира завидует другим девочкам, которые демонстрируют дружные семьи, любовь и восторг от своего дела. Она не знает, какое дело нужно ей. Зато знает, с какой интонацией подойти к начальнику или коллеге, чтобы они почувствовали в ней свою.

Она улавливает тонкие нотки огорчения в голосе подруги, чтобы предупредительно приехать на встречу с ее любимым кексом. Заходя в комнату, моментально считывает, кто в каком расположении духа: кто самый безопасный из присутствующих, кому стоит улыбнуться, чтобы произвести впечатление, кому нужно сделать комплимент, чтобы подчеркнуть его статус. Она всегда готова прийти на помощь, знает все дни рождения и памятные даты, всегда останется поработать сверхурочно. Все это Кира преподносит как свои хорошие качества. А я думаю, что единственный человек, о котором Кира знает ничтожно мало, – это она сама.

Я спросила ее, какая она настоящая. Она ответила, что последний раз видела себя подлинную в детстве, когда ей было страшно. А дальше лишь маска – деловая, уступчивая, услужливая, образованная. С очень грустными глазами. Кира рассказала мне, что один раз она подслушала обрывок сплетен коллег: «Классная девчонка, но скучновата, без огонька». В тот момент ей стало тоскливо и в то же время любопытно, где же она потеряла этот «огонек» и был ли он вообще когда‐то. В моих заметках так и осталась надпись: «А где же огонек?» Это была единственная любопытная точка в этой истории. От остальных элементов веяло печалью, скукой, какой‐то вселенской грустью. Я закрыла заметки, выдохнула и ушла за кофе – захотелось разбавить чем‐то это ощущение, взбодриться и порадовать себя вкусняшкой.