Платон был неправ во многих вещах, но есть причины, по которым его разочаровывающая, сбивающая с толку и, возможно, в какой-то мере порочная книга пользуется таким уважением. «Государство» стремится к тому, чего хотим мы все: к миру, логически спроектированному таким образом, чтобы обеспечить наибольшее благо для наибольшего числа людей. Мы все любим истории, но почти никто на самом деле не хочет, чтобы лучшие рассказчики правили миром, возбуждая наши эмоции и подавляя логическое мышление.

Нам нужно больше осознанности в этом мире. Но главным способом добиться этого будет не атака на историю. Платон хотел ослабить власть рассказчиков, изгнав любого рассказчика, который не станет своим пером блюсти интересы государства; он хотел сжечь или предать огласке все, что было написано в эпоху свободных поэтов; и он хотел, чтобы государство строго контролировало стиль, в котором рассказывались истории, и наложило запрет на целый набор вызывающих эмоции трюков, которые используют рассказчики, чтобы оживить историю в нашем сознании. С тех пор вариации этого эксперимента были опробованы во всех лучших антиутопиях истории – в Северной Корее, СССР, маоистском Китае, нацистской Германии, Камбодже при правлении красных кхмеров – и всегда заканчивались эпической трагедией.

Чтобы создать цивилизацию, в которой люди будут жить в едином, основанном на разуме сюжетном пространстве, необходимо не ослаблять нашу связь с историей, а укреплять шаткий противовес истории, которым является логистикон. Прежде всего, нам нужно удвоить нашу приверженность науке, потому что наука нужна для того, чтобы противостоять историям.

Наука – это единственная республика, которая последовала первому побуждению Платона и попыталась изгнать рассказчиков историй. Повествование было приемлемо для обучения неспециалистов, но оно строго запрещалось в журналах, где ученые выполняют медленную, кропотливую работу, пытаясь отделить правду от лжи. Нарративы появляются в научных статьях, но главным образом для того, чтобы быть уличенными в фальсификациях. Наука, по сути, является самым надежным методом, изобретенным людьми для определения того, какие из наших представлений о реальности верны, а какие ложны. Конечно, никто не думает, что наука, как сфера, управляемая несовершенным человечеством, не может ошибаться. Но верно и то, что даже самые суровые критики науки не станут утверждать, что они предпочли бы вернуться в донаучную эпоху. Наука – это единственный инструмент, который заставляет нас видеть то, что на самом деле находится перед нами, а не то, что хотели бы видеть наше эго и истории.

Наука – это самый мощный из имеющихся у нас способов уберечь истории от безудержных беспорядков в нашей жизни. И то, насколько мы сможем пережить этот момент пост-истины и массово вернуться в реальный мир, будет зависеть от того, сможем ли мы вернуться в мир, где наука и другие мощные формы эмпиризма восстановят свой авторитет. И для того, чтобы это произошло, наши основные институты, говорящие правду, должны измениться.

Научные круги и журналистика играют поистине незаменимую для демократии роль. Журналистика рассказывает нам правдивые истории о том, что происходит в мире изо дня в день, а университетская система наполнена высокообразованными учеными, которым поручено давать нам самые строгие и заслуживающие доверия оценки правды об экономических системах, гендерном устройстве, особенностях человеческой психологии, переменных, влияющих на климат, функции искусства и так далее.

Если журналистика и научные круги работают должным образом, они могут выступать в качестве арбитров в нарративных войнах демократии. Без институтов, которые могут предоставлять достоверную информацию для урегулирования споров, невозможно положить конец войне историй, за исключением реальных боевых действий, или холодной войны, которая замораживает общество на месте и оставляет его беспомощным перед лицом своих проблем. Эта миссия по поиску истины является священной и незаменимой социальной ролью научных кругов и журналистики. И нашего резкого погружения в состояние пост-истины могло бы не произойти, если бы мы делали это должным образом.

Тот факт, что понятие либеральной предвзятости в основных средствах массовой информации является политическим лозунгом правых, не означает, что оно не соответствует действительности. Зарегистрированных демократов (28 %), работающих в основных средствах массовой информации, в четыре раза больше, чем зарегистрированных республиканцев (7 %)[241], но мало кто сомневается в том, что подавляющее большинство независимых журналистов на самом деле придерживаются левых взглядов, но предпочитают не афишировать свою политику. Например, я не смог найти статистических данных о политической принадлежности работников Национального общественного радио, но, если вы послушаете репортажи на NPR, как я делал это каждый день на протяжении десятилетий, вы придете к выводу, что при всем разнообразии, которое они стремятся пропагандировать, почти немыслимо, чтобы кто-либо из настоящих республиканцев, мог стоять за таким новостным контентом.

Но я хочу сосредоточиться на недостатках моего собственного племени, ученых, где проблема идеологической предвзятости стоит еще острее. В 1960-х годах, например, американские исторические факультеты уже имели решительный левый уклон: на каждого республиканца приходилось по 2,7 историка-демократа. Но в недавнем исследовании, в котором приняли участие почти восемь тысяч преподавателей из сорока ведущих американских высших учебных заведений, соотношение историков-либералов и консерваторов возросло до невероятных 33,5 к 1[242].

Согласно исследованию правоведа Касса Санстайна, если собрать в комнате случайную группу людей и попросить их привести ряд аргументов, то в спорных вопросах они, как правило, вырабатывают какую-то компромиссную позицию. Пристрастные убеждения, установки и действия сдерживаются аргументацией другой стороны. Но если вы соберете в комнате группу единомышленников и попросите их обсудить спорные темы, такие как аборты или контроль над оборотом огнестрельного оружия, они не будут придерживаться медианной позиции. Когда однородные группы изолированы от скептицизма и контраргументов, они в панике устремляются к самой крайней позиции в зале. Когда у вас в комнате полно сторонников, редко возникает вопрос: «Не заходим ли мы слишком далеко?» Обычно это звучит так: «Достаточно ли далеко мы зашли?» Эта тенденция настолько сильна и предсказуема, что Санстайн называет ее «законом групповой поляризации»[243]. Исторические факультеты – это экстремумы. Но демографические данные неоднородны в каждой академической области. В стране, где больше американцев считают себя консерваторами (около 37 %), чем либералами (около 24 %)[244], исследования показывают, что число зарегистрированных демократов превышает число зарегистрированных республиканцев на факультетах колледжей где-то в соотношении от 8 до 13 к 1, при этом наблюдается ошеломляющий дисбаланс в антропологии (42:1), английском языке (27:1) и социологии (27:1)[245]. В области с наибольшим разнообразием точек зрения, экономике, консерваторы по-прежнему численно превосходят либералов в соотношении 4,5:1. В некоторых научных областях идеологическое мировоззрение настолько жестко единообразно, что трудно представить, что во всей научной области может существовать хоть один «сторонний» республиканец. И действительно, исследование пятидесяти одного из шестидесяти ведущих гуманитарных вузов Америки показало, что в области гендерных исследований, изучения проблем мира или африканистики нет ни одного зарегистрированного республиканца[246]. Ученые знали об этих диспропорциях на протяжении десятилетий; они просто не слишком заботились о них. Когда я высказываю свои опасения коллегам, чаще всего в ответ они пожимают плечами и полушутливо говорят: «Ну, а что мы можем поделать, если правда имеет либеральный уклон?» Но если мы действительно заинтересованы в том, чтобы приблизиться к объективной истине, то эти перекосы – реальная катастрофа, которая подрывает все наши исследования и преподавание. Чтобы внести ясность, я не говорю, что это проблема боязни произвести негативное впечатление (хотя и это тоже). Я говорю о том, что академические исследования кажутся предвзятыми, потому что так оно и есть – перекос идет систематически и исключительно в одну сторону.

Идеологическая однородность академических кругов усугубляется все более безжалостным авторитаризмом со священными, неоспоримыми догмами, особенно в отношении таких вопросов идентичности, как пол, раса, сексуальность и так далее. Интеллектуальная атмосфера запуганного конформизма – со всеми этими преследованиями, блокировкой, отменой и запрещением острых вопросов – вносит свой вклад в мир пост-истины не меньший, чем деятельность Большого ревуна.

Я не собирался писать в этой книге что-то язвительное или полемическое. Но мне все равно удалось наступить на больные мозоли. Я не испытывал ни угрызений совести, ни тем более страха из-за того, что задел чувства католической церкви, религиозных людей в целом, сторонников теории заговора, технологических олигархов Кремниевой долины, Большого Ревуна или десятков миллионов вооруженных до зубов американцев, которые все еще любят его. Я даже провел несколько приятных часов, рисуя сатирический портрет боевиков ИГИЛ, играющих в свои ролевые игры на границе воображаемого конца света (но в итоге удалил этот отрывок при монтаже, потому что в нем не было смысла, а не потому, что я испугался).

Что не дает мне спокойно спать – так это перспектива сказать что-нибудь, даже слегка еретическое, о священных идеях левых. Как и все современные писатели, я осознаю, что всегда нахожусь в шаге от того, чтобы устроить собственное аутодафе, зная, что именно мои друзья-либералы, а не фанатичные правые, прибегут на пожар, потрясая канистрами с бензином. Это придает определенный английский оттенок практически всему, что вы читаете, и определяет, что осмеливаются говорить писатели и как мы осмеливаемся это говорить. Ни один тоталитарный режим не может сжечь всех своих еретиков, но, к счастью, все, что им нужно сделать, – это сжечь небольшую часть, а остальные одумаются и подчинятся. Будучи достаточно запуганными, мыслепреступники активно сжигают свои книги – или, по крайней мере, их идеологически неверные фрагменты. Это еще один способ сказать, что академические круги заявляют о своей абсолютной верности благородному идеалу свободы мысли и самовыражения, в то же время тщательно сдерживая неортодоксальность.

Вести себя так, как будто нетерпимость, запугивание, групповое мышление и однородность идеологии не приведут к науке, скромно подчиняющейся линии партии (своего рода миниатюрной версии советской лысенковщины), означало бы уступить эпистемологическому эквиваленту теории плоской Земли. Это означало бы бестолково настаивать, что факты, которые ученые сами открыли о глубоких искажениях человеческого познания и идеологии, к нам неприменимы. Но, конечно, общественность знает, что они относятся и к нам, и соответственно теряет доверие к нашей работе. Таким образом, академия наук подорвала свою власть на огромных территориях этой страны, и большинство республиканцев (59 %) теперь говорят, что высшее образование в Америке – это сила зла, а не добра[247]. Это означает, что любое исследование на потенциально ангажированную тему, а это значит их подавляющее большинство, будет рассматриваться как подозрительное, независимо от его качества. Из-за преобладающих идеологических предубеждений в профессуре у общественности будет веская причина усомниться в словах профессора гендерных исследований, говорящего о причинах разницы в заработной плате, усомниться в том, что социолог задал все соответствующие вопросы в ходе исследования жестокости полиции, и усомниться в глубинных мотивах историков, выступающих с экспертными показаниями во время слушания по делу об импичменте.

И у них также будут основания сомневаться в науке. Сила науки заключается не в отдельных гениях, таких как Ньютон или Дарвин, а в изобретательном коллективном процессе, который – с его требованиями математической строгости, экспертной оценки и тиражирования – защищает от предсказуемых человеческих ошибок, от откровенной лжи до неосознанных предрассудков. Хотя научный метод и является средством профилактики предвзятости, он не идеален. Академические ученые тоже сильно склоняются к левым взглядам, и мы должны предположить, что это определяет вопросы, которые они задают, и интерпретации, которые они предпочитают. Последствия этого, по-видимому, становятся менее искажающими по мере того, как вы удаляетесь от областей, связанных с человеком (например, астрофизики), и более искажающими по мере продвижения исследований в областях, представляющих живой общественный интерес (например, генетики, социологии).

Даже в том случае, если бы ученые научились полностью изолировать политику от своих исследований, пристрастный подход к науке все равно имел бы катастрофические имиджевые последствия. Например, конспирологические байки о бедствии глобального потепления, которые практически свели на нет нашу способность противостоять экзистенциальной угрозе изменения климата, являются вымыслом правых пропагандистов. Но эти выдумки прижились отчасти потому, что однозначно ангажированная либеральная академия (включая в подавляющем большинстве леворадикальное сообщество климатологов) придала слухам правдоподобный вид.