Мудрость концепции «Не рассказывай, а показывай» заключается не в том, что она способствовала созданию «хорошего» искусства в каком-то абстрактном эстетическом смысле. Ее формированию способствовало то, что поколения рассказчиков методом проб и ошибок обнаружили, что это, во-первых, нравится аудитории и во-вторых, является эффективным способом создать «наркотический эффект» истории и вызвать у публики зависимость.

Дело в том, что искусство убеждения предполагает состязание, и зачастую оно бывает довольно неприятным. Нам хотелось бы думать, что можно убедить человека в чем-либо, просто предоставив ему более качественную и достоверную информацию. Но убеждение нельзя сравнивать с обучением, которое подобно записи инструкций на пустом листе бумаги. Убеждение всегда начинается с перемещения. Необходимо переместить мысли человека из одного места в другое, а это означает применение определенных усилий для преодоления инерции.

Никто не разбирается в этом лучше, чем первоклассные рассказчики. «Во многих отношениях, – отмечает известная писательница и документалистка Джоан Дидион, – писательство – это акт самовыражения, навязывания себя другим людям, призыв: „слушайте меня, смотрите на мир моими глазами, измените свое мнение“. Это агрессивный, даже враждебный акт» Вы можете попытаться замаскировать его, смягчить формулировки с помощью сослагательного наклонения, многоточий и недосказанности – то есть всего того, что подразумевает скорее намек, чем утверждение, скорее аллюзию, чем прямое заявление. Но нельзя не признать, что записывание слов на бумаге – это тактика вторжения исподтишка, тайного внедрения чувствительности автора в самое личное пространство читателя»[90].

Романист Джон Гарднер придерживается того же мнения, определяя рассказчиков как «тайных пропагандистов»[91] и добавляя, что «ничто в мире не обладает большей силой порабощения»[92]. Я выделю курсивом ключевое слово, встречающееся в цитатах Дидион и Гарднера: «тайный». Для максимального воздействия все эти попытки проникновения и пропаганды должны быть скрытными и косвенными.

Как я уже отмечал, люди в мире бизнеса любят иллюстрировать ценность историй с помощью метафоры о троянском коне. Это удачная метафора, поскольку она как нельзя лучше описывает коварную сущность правильно рассказанных историй, а также потому, что о троянском коне знают все. Однако о троянском коне не говорится в эпосе Гомера о Троянской войне («Илиада») и лишь кратко упоминается в его поэме о приключениях Одиссея после войны («Одиссея»). Таким образом, в отсутствие авторитетной гомеровской версии сказания, в греческой и римской литературе появилось множество вариантов истории о троянском коне.

Одна из известных версий, изложенная в «Энеиде» Вергилия и в других источниках, опровергает маловероятную идею о том, что троянцев просто обманули с помощью большого деревянного коня. Насколько же глупыми они должны были быть? Они ведь ненавидели греков, а греки – их. Еще до того, как падение их города стало притчей во языцех, они уже знали, что нельзя верить данайцам, дары приносящим. Так, по версии Вергилия, греки оставили своего рассказчика, чтобы он объяснил значение коня. Этот рассказчик, Синон, и был настоящим троянским конем. В его уме была история, которой суждено было разрушить стены Трои.

Виргилий повествует, что на десятый год войны греки внезапно снялись с лагеря и под покровом ночи отправились в плавание домой (на самом деле они просто спрятали свои корабли за островом, недалеко от троянского побережья). Обнаружив огромного коня в заброшенном лагере врага, троянцы также нашли греческого воина Синона, прятавшегося в болоте. Сначала троянцы окружили его, исполненные ярости, но вскоре были усыплены его речами и легковерно успокоились.

Синон объяснил, что перед отплытием греки решили, что одного из них необходимо принести в жертву богам. Дабы отомстить за давнюю обиду, задумал Одиссей сделать жертвой Синона. Видя, что замышляет Одиссей, другие греки не сделали ничего, чтобы его остановить. Однако, прежде чем они успели оттащить Синона к алтарю, молодому солдату удалось разорвать путы и сбежать.

Притворяясь разгневанным и убитым горем из-за предательства своих соотечественников, Синон излагает троянцам свою великую ложь. Греки построили деревянного коня в качестве подношения Афине. Причинение вреда коню навлечет беду на Трою. Но если священное подношение занести в пределы городских стен, город обретет божественную милость. Так, в большей степени, чем сам троянский конь, история Синона и его виртуозное повествование привели Трою к гибели. Без его рассказа прекрасный конь, скорее всего, превратился бы в пепел со всеми греческими героями, запертыми внутри.

Троянский конь – это не метафора благотворящей силы рассказа. В конце концов, троянский конь – это орудие войны. В его чреве скрывается жестокий холокост: массовые убийства и изнасилования, рабство, уничтожение культуры, гибель младенцев, сброшенных с высоких башен. Троянский конь – это метафора возможности применения истории в качестве оружия. То, о чем мошенники, пропагандисты, авторы фейковых новостей, лидеры сект, торговцы, продавцы конспирологических теорий и демагоги догадываются интуитивно. На месте некогда величественного города греки оставляют дымящиеся руины. Они выигрывают войну, но превращаются в монстров.