* * *

С самым рассветом, когда солнце ещё только-только высветило верхушки дубравы, казалось, купавшейся в остатках туманов Синего Звона, Егоров осознал, что так и проговорил всю ночь с молодой ведьмой, пытаясь отвлечь её от ожидаемой, но всё равно ужасающей потери. Сонная, печальная, но уже отошедшая от шока молодая женщина к утру наконец-то смогла улыбнуться бесконечным историям молодого жандармского поручика, которые он на лету выдумывал, лишь бы его испуганная собеседница не оставалась наедине со своими мыслями.

К тому моменту, как ротмистр спустился из мезонина, адъютант уже закладывал пролётку, оставленную сбежавшим Красновским. Поручик возился с подпругой и пытался не оглядываться в сторону Ланиной, нет-нет да и непроизвольно бросавшей в его сторону быстрые оценивающие взгляды.

В усадьбу начали подтягиваться дворовые, и дом наполнился звуками утренней суеты: со стеклянным дребезгом захлопали открывающиеся окна, зашуршала по дорожке метла, из-за флигеля загремела разматывающаяся цепь, и из стылой глубины колодца приглушённо ухнуло ушедшее в воду ведро.

Пожаловал приказчик. По виду – отставной солдат, давно своё отвоевавший и списанный по ранению. Ещё довольно мощный мужичина, едва заметно подволакивая ногу, подошёл к начальнику третьего отделения.

– Доброго утра, Ваше Благородие! – поклонился он. – Позвольте представиться, Прохор Кутейников, здешний приказчик. Случилось что?

– Случилось, милейший. Ещё как случилось. – Ротмистр окинул того строгим взглядом. – Что ж Вы усадьбу-то без присмотра оставляете?

– Так новый хозяин велел всем разойтись по домам да пережидать Синий Звон в кругу домочадцев, – пожал плечами Прохор. – Молодой ещё, либеральничает.

– Молодой, не молодой, либерал, не либерал, а аферистом оказался чистейшей воды, – усмехнулся Рыжков, протягивая приказчику завещание Кистенёва.

– Это же как так? – в недоумении выдохнул Кутейников, поспешно нацепляя на нос маленькие круглые очочки, совершеннейшим образом не идущие к его схожему с репой лицу. – Погодите, но у него было и завещание, и метрика, и родословная…

– Подделки. От первой до последней бумаги – всё подделки, – насмешливо перебил ротмистр.

– Но как же? Его привёл нотариус…

– Такой же жулик, как и сам Финцонин, – вновь не дал договорить Рыжков.

– Надо же! А такой представительный старик! – на лице Кутейникова боролись выражения испуга, волнительного предвкушения и даже восхищения. – Вот же прощелыги! Всех обвели вокруг пальца! Погодите, а с ними же ещё девка была? Невестою нового хозяина представлялась! Тоже мошенница?

– Елена Игоревна? Нет, она такая же пострадавшая, как и вы все. – Антон Владимирович указал на ведьму, стоявшую в отдалении и пытавшуюся расслышать, о чем говорят жандарм с приказчиком.

– Так что же, он и девку обманул, и нас объегорил? – прыснул в кулак Кутейников. – Но нас-то ладно, а та-то размечталась, хозяйку тут из себя строила, – поделился Прохор, заговорщически склонившись к жандарму.

– Ты смотри, аккуратней, – ухмыльнулся в ответ ротмистр. – Над ведьмами-то потешаться – оно боком может выйти.

– Так она ведьма? – начал быстро креститься приказчик. – Тьфу-тьфу, лишь бы не сглазила, зараза!

– Ты вот что, Прохор… Как тебя по батюшке-то?

– Семёнович, Ваше Благородие!

– Ступай-ка ты, Прохор Семёнович, в дом, запри подвал и никого близко туда не подпускай, пока не явится настоящий наследник.

– А кто же он? – Лицо Кутейникова аж вытянулось от любопытства.

– Пётр Игнатьевич отписал поместье церкви, а наследником и распорядителем назвал лично отца Игоря, настоятеля местного храма.

– Ох! Да как же так-то? – сник приказчик. – Дом теперь опустеет, людям всем отставку дадут, а у нас тут полдеревни с поместья только и кормятся, – запричитал он. – Отец Игорь – священник-то хороший, но жить в барском доме он не станет, не по чину ему!

– Вот эти дела с ним и порешаешь, – отрезал Рыжков. – Иди, запечатай подвал и стереги, как зеницу ока. Там важные улики.

– Слушаюсь, Ваше Благородие! – вытянулся во фрунт Прохор и засеменил к дому.

Как раз подошёл Егоров с докладом, что экипаж готов, а кони, на которых жандармы вчера прибыли в Лютичево, уже пристёгнуты под уздцы к задку пролётки. Антон Владимирович вольготно раскинулся на заднем диване, пригласив Елену сесть напротив него. Адъютант забрался на козлы и потихоньку тронул, слегка огрев мерина вожжами по бокам.

Наёмная пролётка со скрипом выкатилась из усадьбы, живописно умытой встающим осенним солнцем.

* * *

Утренние солнечные лучи с ликованием струились сквозь стрельчатые окна церкви и, отражаясь от нарядного убранства, плясали золотыми зайчиками под светлым куполом храма, высвечивая лица святых, будто бы радующихся наступлению нового дня и одновременно чуть опечаленных страданиями отца Игоря, распластавшегося у аналоя и в течение Синего звона, а затем и всей ночи и части утра в исступлении молящегося за скорейшее изгнание богопротивной нежити.

По храму раскатилось гулкое эхо. Кто-то стучал в закрытые церковные ворота. Настоятель встал. И на затёкших, негнущихся ногах, продолжая креститься, отпер засов и приоткрыл створку.

– Доброе утро, Ваше Высокопреподобие! – поздоровался широко улыбающийся Рыжков. – Я с добрыми вестями!

– Слава Богу! – перекрестил его священник. – Нежить повержена?

– Нежить больше не вернётся, но мы ещё не настигли колдуна, – посерьёзнел ротмистр. – У меня всего пара минут, поэтому начну с главного.

Антон Владимирович жестом фокусника достал из планшетки уже местами потрёпанные листы Кистенёвского завещания и вручил его ничего не понимающему настоятелю храма.

– Погодите, Ваше Благородие! – Ошарашенный отец Игорь вчитывался в строки духовной грамоты, и чем далее, тем серьёзней и серьёзней становилось его измождённое всенощным бдением лицо с залёгшими под глазами глубокими тенями. Дочитав до конца, священник поднял взгляд на ротмистра.

– Вы же знаете, что скрывается под главным домом усадьбы? – чуть дрогнувшим голосом спросил он.

– И даже знаком с хранителем этой тайны.

– О! Тогда Вы должны понимать, какой груз ложится на мои плечи?

– Думаю, этот груз будет Вам по силам, Ваше Высокопреподобие.

– Но Вы же понимаете, что ни одна живая душа не должна знать, иначе…

– Не продолжайте, – мягко перебил священника Антон Владимирович. – Честь имею! – И покинул храм, звонко стуча подкованными сапогами по вытертым мраморным плитам.

– …Иначе случится большая война, – шёпотом закончил отец Игорь, осеняя спину удалявшегося жандарма крестным знамением.

Покинув храм, Рыжков направился к оставленной за оградой коляске и легко усмехнулся, успев заметить, как отстранился Егоров, что-то нашёптывавший чуть смущённой молодой ведьме.

* * *

Ехали молча. Обессиленная Ланина пару раз чуть вскидывалась что-то сказать ротмистру, да так и затихала, то ли не найдя слов, а может, испугавшись тяжести вопросов, которые он мог задать ей.

Наконец, когда вдалеке показался приметный верстовой столб, за которым простирался езжий тракт, Антон Владимирович решил, что далее проявлять такт бессмысленно.

– Елена Игоревна, мне в любом случае придётся Вас опросить… – начал он.

– Конечно, – потупилась молодая женщина.

– Начните, пожалуйста, с монастыря, – мягко попросил начальник третьего отделения и приказал Егорову: – Езжай помедленнее.

Молодая ведьма рассказала, как встретила Финцонина у источника, как он помог ей разобраться с нужной ей составляющей энергетического потока, как она случайно поняла, что он – нежить, и, наконец, как помогла ему покинуть монастырь.

– Но ты же знала, что я его ищу? – хмуро спросил ротмистр.

– Знала, – повинилась молодая женщина.

– Если бы ты тогда сразу позвала меня, то, по крайней мере, телеграфист остался бы жив. – В голосе Антона Владимировича неприятно звенели тяжёлые нотки. – Понимаешь, что его смерть полностью на твоей совести?

– Телеграфист? – Елена непонимающе уставилась на жандарма.

– Увы, буквально за час до того, как ты села в эту пролётку третьего дня, Красновский убил телеграфиста и чуть не сжёг почтамт.

– Я не знала! – Елена схватилась за голову, и на её лице отразились раскаяние и страх.

– Для воплощения нежити Красновский принёс в жертву двух одарённых, первой из которых стала твоя Мельничиха.

– Настасью Яковлевну сожрал Петя? – неизбывный ужас отразился в глазах ведьмы.

– Технически нет, – сделал шаг назад Рыжков в попытке не передавить. – При помощи первой жертвы Красновский вызвал из загробного мира одну из витавших там заблудших душ.

– От этого как-то не легче, – всхлипнула ведьма.

– А вот вторую жертву, да, сожрал твой «Петя», – продолжил ротмистр холодно.

Елена закусила губу скрыла лицо в ладонях и задрожала, давясь слезами.

– И теперь тебе придётся очень долго искупать свою вину. – Голос Антона Владимировича всё так же звенел сталью. – С завтрашнего дня отец Вениамин лично будет ждать тебя. И увы, но со стезёй целителя тебе придётся распрощаться.

Ланина оторвала руки от бледного лица для того, чтобы мокрыми и красными от слёз глазами уставиться на Рыжкова.

– Теперь мне всюду закрыта дорога? Я останусь ведьмой-недоучкой, а по сути, обычной простушкой? – обессиленно прошептала она. – Для чего настоятель будет ждать меня?

– Не надейся остаться простушкой, – холодно отрезал ротмистр. – Даром просто так не разбрасываются. Но… – Тут он надолго замолчал, и от гнетущей паузы молодая женщина впала в ступор. – Но дело в том, что ты теперь должна жандармерии. А потому тебе придётся перековываться в кудесницу и поступать на службу имперской безопасности. Иного пути я, увы, не вижу. – Рыжков ещё раз подумал и поправился: – Иного хорошего для тебя пути…

Дальше ехали молча. Каждый размышлял о своём.

– Можно я навещу тетушку и потом заберу вещи с мельницы? – решилась прервать гнетущую паузу Елена.

– Конечно. До завтра ты свободна, – кивнул Антон Владимирович. – Но впредь тебе придётся отмечаться у меня или Егорова каждый вечер. Пока что будешь докладывать, как идут дела и не вляпалась ли опять в какую-то историю.

– Я всё сделаю, Ваше Благородие! – с пылом пообещала бывшая ведьма. Или бывшая потенциальная целительница?

Как бы медленно ни ехал тревожно вслушивающийся в разговор Егоров и каким бы длинным ни был мост через широкую реку, но и он кончился, а за ним пошли городские улицы.

* * *

Н-ск встретил пролётку сонной и чуть печальной тишиной, будто бы осознавая, что лето – настоящая молодость года, увы, ушла под ознаменовавший её окончание Синий звон, и теперь тоскливая тётка-осень вот-вот зарядит холодной моросью, сдует пожелтевшие наряды с парков, садов и аллей, а потом и вовсе уступит мёртвому ледяному сну злой старухи-зимы.

Егоров привёл экипаж к одичавшему парку, в глубине которого скрывалось уездное жандармское управление, и обернулся к начальнику.

– Ваше Благородие! Разрешите обратиться?

– Езжай уже, езжай, – ответил Рыжков, краям глаза заметив, как невольно зарделась будущая кудесница.

Ротмистр, выпрыгнул из экипажа и, не провожая взглядом резко тронувшую и набравшую скорость пролётку, зашагал под раскидистыми дубами парка в сторону особняка.

* * *

Владимир Петрович Вилеж склонился над очередной депешей из столицы, в которой от него срочно требовали немедленного доклада о результатах расследования попытки нападения на шамана. Рыжков, как и его адъютант, куда-то запропастился, и отыскать их не представлялось возможным, а имеющий часть материалов дела Понизов, сидящий тут же, отстранённо смотрел в окно.

– Ну-с, господин контрразведчик, – пророкотал Вилеж, не отрываясь от бумаг. – Что в столицу отвечать будем?

– Пока Антон Владимирович не вернётся, ничего нового мы наверх сообщить не сможем, – пожал плечами подполковник.

– И это будет уже второй такой ответ за два дня! – звонко стукнул ладонью об стол исправник. – Как думаете, после какой по счёту одинаковой отписки начнётся отсчёт до моей пенсии? Думаете, в Петербурге будут столь добры, что мои погоны полетят не сегодня, а после третьей подобной телеграммы?

– Увы, но всё, что можно выжать по моей части, уже у Вас на столе, – ровным тоном ответил Понизов. – Считаю, что наши покойные фигуранты хоть и имели плотные связи с британской агентурой и, более того, состояли в подпольной организации, ставящей своей целью отрыв Туркестанского края от Империи, однако в данном случае я предполагаю, что они по собственной инициативе взяли небольшой заказ со стороны, а инкогнито Фанг Хэ не было раскрыто нашими визави по Большой Игре.

Вилеж уже было вновь набрал воздуху, чтобы обрушиться на ни в чём неповинного Понизова, как в кабинет тенью прошмыгнул адъютант исправника Кошкин.

– Рыжков идёт по коридору, – доложил он, чуть склонившись к Вилежу.

– По какому коридору? – не понял полковник, всё ещё собиравшийся рявкнуть на контрразведчика.

– По нашему коридору, – с небольшим недоумением ответил начальнику адъютант.

– А куда он идёт? – потерявший мысль Владимир Петрович уставился на помощника.

– Вы приказали сразу же доложить, как только Антон Владимирович появится в управлении, – напомнил Кошкин.

– Так зовите его срочно сюда и не морочьте мне голову, Олег Филиппович!

– Так точно, Ваше Высокоблагородие! – вытянулся по стойке смирно адъютант и рванул за начальником третьего отделения.

– По коридору он идёт… – проворчал выдохнувший полковник.

– Надеюсь, нам будет что ответить в столицу, – с облегчением выдохнул Понизов, аккуратно промокнув лоб свежим платком, который всегда носил с собой в нагрудном кармане.

Высокая створка открылась, и вошёл сияющий начальник третьего отделения.

– Здравия желаю, господин полковник! – козырнул Рыжков.

– Расслабьтесь, ротмистр, не на параде! – отмахнулся жандармский исправник. – Вижу, у Вас найдётся что доложить. Порадуйте нас. Есть ли подвижки в деле нападения на Фанг Хэ? И сядьте, не мозольте глаза.

Антон Владимирович сел на своё любимое место и начал рассказ о том, как первое отделение предоставило ему осведомителя Куролесова, как искал Ланину в монастыре. Поведал о посещении мельницы и тетки бывшей ведьмы, а потом в лечебнице узнал от жены, что торговцы были убиты колдуном, и получил от нее же чародейский компас, при помощи которого и обнаружил Елену в поместье Лютичево. Рассказал о встрече с отцом Игорем, о том, как впервые увидел нежить, о начавшемся Синем Звоне, сбежавшем колдуне, путешествии в Иной мир, стелламине и развоплощении Финцонина. В двух словах пересказал содержание дневника нотариуса и в завершение доложил о вербовке Ланиной.

– Ну а это можно считать чистосердечным признанием. – Рыжков жестом фокусника выложил дневник Красновского перед исправником.

– Погодите, Антон Владимирович! – решил уточнить Вилеж. – Так Вы уверены, что наши британские друзья не имеют никакого касательства к нападению на шамана?

– Ни малейшего!

– Что же, – на секунду задумался посветлевший лицом исправник. – Я так понимаю, теперь Вы занимаетесь поиском этого лже-нотариуса?

– Увы, но, к сожалению, нотариус-то он как раз настоящий. – покачал головой Рыжков. – И, насколько я понимаю, весьма уважаемый и достойный, с деловой точки зрения, человек…

– Займитесь поисками этого достойного человека, – усмехнулся полковник, – а нам с Глебом Романовичем будет что отрапортовать в Санкт-Петербург. Свободны, ротмистр.

– Так точно! Есть заняться поисками! – вскочил Рыжков.

– Мне порой кажется, что вы тонко надо мной издеваетесь этим бравым армейским рявканьем, – пожурил подчинённого исправник. – И… Я не особый любитель забегать вперёд, но, возможно, вскорости Вам пригодятся погоны с двумя просветами. Свободны! – И занялся изучением дневника.

Покидая роскошную залу кабинета, Антон Владимирович заметил краем глаза, как Понизов наметил бесшумные аплодисменты в его адрес.

– И пока Вы не ушли! – окликнул уже почти в дверях Рыжкова исправник. – Вы уверены, что правильно поступаете, спуская Ланиной её выходки да ещё и предлагая ей работать в имперской безопасности. Не погорячились ли?

– Полагаю, что это хорошее решение, Ваше Высокоблагородие! – обернулся ротмистр. – Во-первых, она прекрасно понимает, чем обязана мне. Я приподзакрыл глаза на её роль в этом деле. Так что точно будет стараться выслужиться. Во-вторых, Ланина, несмотря на кажущуюся легкомысленность, по всему, станет сильным кудесником. У неё есть все задатки. А мне в третьем отделении очень не хватает сотрудников, осенённых даром. Ну и, в-третьих, ей явно хватит ума, чтобы понять, как плотно она сидит у меня на крючке, ведь я как приподзакрыл глаза, так могу их и приподоткрыть.

– А Вы опасный человек, ротмистр, – с долей восхищения промолвил Вилеж. – Под Вашу ответственность. Ступайте! – И, когда тот вышел, перевёл взгляд на Понизова. – Да, и Вам, Глеб Романович, думаю, вполне можно ожидать производство в следующее звание за раскрытие ячейки агентов Её британского Величества. Я и на Вас собираюсь подать представление.

– Рад стараться, Ваше Высокоблагородие! – крякнув от скрипа в коленях, вскочил Понизов.

– И Вы туда же, господин подполковник? – с долей ехидства осадил того исправник. – Может, у нас сегодня парад, а меня никто не уведомил?

– Так есть за что благодарить, Владимир Петрович! – Понизов с явным облегчением сел обратно на стул. – Получив полковника сейчас, коротать пенсию буду уже отставным генералом.

– Да, Глеб, – с ностальгией произнёс Вилеж, – кто бы мог подумать: будто ещё только вчера волочились за уездными барышнями, и как-то вдруг раз и уже думаем о пенсии.

– Эх, – печально вздохнул Понизов в тон начальству.

* * *

Дети, шумной кричащею ордою ворвавшиеся в столовую, разом смели всё, что велела накрыть для них Нина Вячеславовна, и так же быстро оставили мать с отцом разговаривать на всякие скучные и, по всему, зряшные взрослые темы, с лёгкими пересмешками унесшись по своим самым важным в мире делам.

– И что нотариус? Так и скрылся в молочных туманах? – продолжила Нина прерванный детьми разговор.

– Пока никаких следов, – пожал плечами Антон.

– Быть может, он и вовсе исчез в Синем Звоне?

– Это было бы идеальным финалом, – вздохнул Рыжков. – Однако интуиция мне подсказывает, что я с ним ещё встречусь, причём в ближайшее время.

– Будь осторожен! – заволновалась Нина.

– Он оставил свой запас стелламина, когда в панике скрылся в туманах.А потому – полностью безопасен.

– Думаешь, ему негде пополнить запасы?

– В Н-ске? – усмехнулся начальник третьего отделения. – Побойся Бога, дорогая. Откуда у нас ему здесь взяться! А даже если бы и было откуда, Красновский – чужак. Ни с кем особо не знаком, без денег, без вещей, в обгорелой, испачканной одежде. Ему не то что стелламина не дадут, а, пожалуй, при виде него вызовут городового. И возвращаться Льву Михайловичу некуда. Помощник уже арестован: даёт показания в московском третьем отделении, контора опечатана, в квартире обыск и засада. Даже если он каким-то образом сумеет скрыться, ориентировки с его приметами разосланы по всем околоткам империи. Колдуна ищут и, уверен, очень быстро найдут.

– И всё же мне что-то беспокойно, – пожала плечами Нина и перевела тему: – Ты же знаешь, что театр «Паяччо» даёт сейчас последнее представление и уже завтра утром покидает город?

– Жаль, – чуть расстроился Антон. – С этой службой я так ни разу и не смог посмотреть ни одного представления.

– С одной стороны, ты много потерял, а с другой… – улыбнулась Нина, – то, что ты мне рассказал, это… куда интересней и увлекательнее любого театрального действа!

– Да где там, – махнул рукой ротмистр и чуть брезгливо продолжил: – Гадость это всё колдовство. Смерть, тлен и предательство. Будто в чане с навозом искупался, до сих пор внутренне отплёвываюсь.

– Но со стороны это очень увлекательно. Представления любых театров меркнут на фоне таких приключений, – вздохнула Нина.

– Предлагаешь завтра с утра отправиться на вокзал? – ротмистр угадал желание жены.

– Почему бы и нет? – улыбнулась она. – Тем более синьор Труффаторо, антрепренёр «Паяччо», обещал поклонникам прощальную постановку на платформе.

– Что же, – улыбнулся Антон в ответ. – Пурква бы, как говорится, и не па! [27]

* * *

В кабинетике директора театра «Паяччо» висел полумрак, несмотря на всё ещё ликующее за окном, но уже стремящееся к закату, по-осеннему светлое солнце. Тяжёлые шторы были задёрнуты, и лишь на столе едва горел отдающий синевой магический светляк.

– Вот почему именно клоун? – раздался хриплый и чуток недовольный старческий голос из скрытого в глубокой тени угла.

– Ну не в акробата же мне Вас наряжать, право слово! – постарался не раздражаться, сидящий в неудобном казённом кресле синьор Труффаторо. – Я так и не пойму, на чём же вы всё-таки так погорели?

– Да на жадности, мой друг, – печально ответил голос. – На мечтательности и жадности.

– Мне казалось, Вы всегда руководствовались холодным рассудком и планировали всё на много шагов вперёд, будто в шахматы играли, – продолжал Чезаре тоном, в котором слышалась лёгкая нотка разочарования. – Что-что, а я никогда бы не подумал что нашему почтенному ревизору, от звука голоса которого у иных магов поджилки трясутся, может быть присуща мечтательность

– И на старуху бывает проруха, – прячущийся в тени человек искусно скрывал волнение, но оно проявлялось в том числе отчётливо слышными глухими протяжными согласными его акцента.

– Намазывайте белила, намазывайте.

– Так я и намазываю.

– Где же Вы намазываете? Вы накладываете. А надо намазывать… Ай, да подойдите уже сюда! – С едва скрываемой досадой тихо воскликнул антрепренёр, погрузил пальцы в аптечную банку и начал заученным движением наносить ровный слой белил на лицо показавшегося из тени Красновского, уже облачённого в костюм Пьеро. – До прощального спектакля всего ничего осталось! А Вы самостоятельно будете возиться целую вечность!

– Просто Вы маг, – продолжил невпопад оправдываться Лев Михайлович, подставляя лицо так, чтобы Чезаре было удобнее его гримировать. – Вам не понять… Когда разум постоянно занят тем, чтобы удержать призванное создание, мыслям не до полёта.

– У каждой школы свои трудности. – вздохнул синьор Труффаторо. – Я же не жалуюсь, что мои лёгкие пылают жгучим пламенем в момент, когда энергия стелламина входит в тело и в нём материализуется огненный шар, – прошептал он.

– Нет, Вы определённо не понимаете! – начал горячиться нотариус. – Воплощение «Личины» – это колдовство такого порядка, как если бы Вам… – Тут он на несколько мгновений задумался. – Словно бы Вы в одно мгновение испепелили бы здание этого театра.

– Хорошо, хорошо, Лев Михайлович! – отступил Чезаре. – Не волнуйтесь Вы так. Я просто интересуюсь.

– Меня не выдадут артисты? – сменил тему колдун.

– Я уже всех предупредил, что в труппе пополнение, – успокоил его антрепренёр. – Просто постарайтесь особо не маячить перед глазами Фанг Хэ и его помощницы. Сегодня последний спектакль, а уже завтра мы отбываем утренним поездом из этого постылого Н-ска.

– Боже! Кто бы мне сказал, что на старости лет я буду выступать в цирке в роли печального клоуна! – закатил глаза нотариус, уже залезший в белые одеяния с длинными рукавами и гротескными чёрными пуговицами. – Пообещайте мне, что ни одна живая душа не узнает об этом эпизоде!

– Что Вы, что Вы! – пылко пообещал Чезаре. – Честное благородное слово! Что Вы!

* * *

И вновь так же, как почти десять дней назад, привокзальная площадь уездного Н-ска была полна народу: ушлые торговки в мыслях подсчитывали предстоящие барыши; мальчишки зорко поглядывали, не начнёт ли какой праздный зевака считать ворон, чтобы можно было подкрасться к нему да исподтишка выудить кошель с монетой-другой, а если крупно повезёт, то и портмоне с хрустящими ассигнациями; пригнанные городовые при случае гоняли мелких карманников да готовились встать в оцепление, лишь только отдадут приказ.

Антон Владимирович с женой прибыли на извозчике к самому входу в вокзал, где уже вовсю собиралась чистая публика. В этот раз Нина Вячеславовна сразу же нырнула в толпу щебечущих подруг с явно читаемым на лице желанием как можно скорее поделиться с ними чем-то особенным.

Рыжков же первым делом обошёл весь «барский» зал ожидания, рассеянно кланяясь в ту, потом в иную сторону, и в конце концов присоединился к группке отдалённо знакомых помещиков, о чём-то насупленно спорящих между собой.

– Нет, вы только подумайте! Отписать всё церкви! – возмущался один толстый и брылятый, одетый в чуть потёртый костюм тонкого сукна. – И это при живых-то племянниках!

– И не говорите! – присоединился другой модным в столичных салонах, чуть манерным тоном, в противоположность первому, щуплый и носатый франт в модной тройке, серебряных запонках и при трости. – Мало того, я слышал, что кузен покойного, сын младшего брата его батюшки, срочно выехал из Монако, где отдыхал от праведных трудов и зловредной жены, едва лишь узнал, что нашлась духовная грамота и его обскакали, когда приз был практически в руках.

– Вот же он удивится, когда узнает, что поместье попало в руки святош! – ухмыльнулся третий молодой, но уже плешивый барчук со следами недавнего кутежа на лице.

– Интересно, что-то можно с этим сделать? – всё тем же возмущённым тоном продолжил первый, превозмогая небольшую отдышку, мучившую его, несмотря на то, что он стоял на месте. – А то так, глядишь, на все самые лакомые вотчины в округе церковь руку наложит.

– Да уж! Перспективка-с… – выдохнул третий. – Решишь навестить соседа, отужинать, поохотиться, бах, а там тебя встречает постный фасьяль, – тоненько захихикал он над собственной шуткой и пригладил жиденький начёс, ничуть не скрывавший его феноменальную плешь.

– А что тут сделаешь-то? – с досадой пожал плечами второй, вытягивая за цепочку дорогие часы с тонкой изящной резьбой по крышке. – Говорят, завещание оформлено чин по чину, у московского нотариуса. Не подкопаешься.

Антон Владимирович, так и не успевший вставить и слова в разговор, потерял к нему всякий интерес, зато почувствовал на себе чей-то заинтересованный взгляд и, обернувшись, увидел приветственно улыбнувшегося ему товарища[28] полицмейстера, Афанасия Фёдоровича Куницына. Ротмистр подошёл к давнему знакомцу и, раскланявшись, поинтересовался:

– Доброго утра, господин коллежский асессор! Что-то не видно Вашего начальника.

– И Вам, господин ротмистр, – открыто улыбнулся Куницын. – Отдыхают-с. Срочно отбыли на воды поправлять пошатнувшееся здоровье.

– Что-то серьёзное? – не смог сдержать лёгкой ухмылки Рыжков.

– Нервы расшалились, – подошёл ближе заместитель полицмейстера и полушёпотом продолжил: – Борис Максимович и так весной да осенью вынуждены были отпуск брать, – тут Афанасий Фёдорович снова лёгко ухмыльнулся, – а после известных событий так и вовсе об отставке по состоянию здоровья подумывает. Говорит, Богородица ему явилась! – совсем уж приватным шёпотом завершил он.

– Вас можно поздравлять? – искренне улыбнулся Антон Владимирович.

– Рано, как бы не сглазить. – Куницын по-деревенски сплюнул через левое плечо.

– Ну что же, Ваше Высокоблагородие! Не буду мешать, – и Рыжков двинулся к только что вошедшему Вилежу.

– А, Антон Владимирович! – издалека поздоровался жандармский исправник.

– Доброе утро, Ваше Высокоблагородие! – улыбнулся начальнику ротмистр.

– Как обстоят дела с поимкой колдуна? Как его там? Красильникова?

– Красновского. Льва Михайловича Красновского, – напомнил Рыжков.

– Да, точно.

– Ориентировки разосланы по городам и весям, нотариальная контора опечатана, в квартире засада. Всё как положено, господин полковник, – отрапортовал начальник третьего отделения.

– Так это ты достижения москвичей докладываешь, – лукаво усмехнулся Владимир Петрович.

– В Н-ске, увы, никаких следов… – покачал головой Антон Владимирович. – Никто некроманта не видел с тех пор, как тот отбыл в Лютичево. В городе не появлялся, билетов на вокзале не брал и в поезд не садился.

– Думаешь, всё же сгинул в Синем Звоне?

– Предпочитаю быть настороже и считать обратное, – задумчиво протянул ротмистр. – Пока предпочитаю. Кстати, Владимир Петрович! – чуть тише продолжил он. – До вас же доходили слухи о скорой отставке Горынина, дескать, он окончательно ослаб головой и, возвратившись после восстановления сил на водах, к командованию полицейским управлением уже не вернётся?

– Не только слышал, милейший Антон Владимирович, а принимал практическое участие во вразумлении Бориса Максимовича, – печально улыбнулся Вилеж. – Он же, как и происходит при этом недуге, считал, что с ним-то как раз всё хорошо, это окружающие-де строят козни у него за спиной да стараются исподтишка навредить. А на деле-то как раз всё наоборот выходит. Сами видели, как всего лишь один безумец, занимающий высокий пост, может поломать все труды.

– Однако же говорят, этот недуг не приключился с полицмейстером внезапно? – всё так же тихо поинтересовался Рыжков. – Все знали, что Горынин лечится каждую весну и каждую осень. Как получилось, что этот, в сущности, глубоко больной человек много лет занимал столь высокий пост в уезде?

– Да здесь-то как раз всё предельно просто, – горько усмехнулся полковник. – Горынин начинал службу под началом Быстровско́го, тогда ещё кавалерийского майора. Был контужен под Плевной и списан в полицию с присвоением гражданского чина с повышением на две ступени: был, если я не ошибаюсь, поручиком, а назначен коллежским секретарём. Когда же Быстровской вышел в отставку после завершения турецкой компании и был посажен городничим в Н-ск, сам Бог ему велел привести своих людей.

– И каковы шансы Куницына? – поинтересовался судьбой знакомца ротмистр.

– Тут уж как карта ляжет, – развёл руками полковник.

– Почтеннейшая публика! Прошу проследовать на перрон! – внезапно раздался снаружи многократно усиленный голос синьора Труффаторо. – Прощальное представление начинается!

* * *

Публика подалась из залов ожидания на перрон. С господской стороны: чинно, с поклонами и галантными расшаркиваниями перед оставляющими за собой легчайший шлейф дорогих духов дамами (более манерно со своими, чуть теплее с теми, которых остальные делали вид, что считают чужими); с улыбками, наполненными сдержанной вежливостью (а так же непременно завистливыми, пренебрежительными), а порой сопровождаемыми и вовсе ненавидящими взглядами в спину. Из дверей простонародной залы валила весёлая, говорливая, живая толпа: отдавливая себе ноги, с собою же огрызаясь весёлым матерком, тут же забывая обиды, нанося их вновь, воняя дешёвой махоркой, гуталином, а порою потом и застарелым перегаром.

Нина Вячеславовна нашла супруга, поднырнула ему под руку ещё до того, как тот вышел из зала ожидания, и прижалась к нему, опасаясь затеряться в толпе, едва они оказались на широкой платформе.

Полицейское оцепление на сей раз не успело собраться: то ли в отсутствие городничего решили махнуть рукой на условности, а может просто прозевали, не дождавшись команды от ещё не успевшего набраться опыта Куницына. В любом случае две толпы – разухабистая большая и чопорная малая – смешались друг с другом, к крайнему неудовольствию второй, воротившей носы от одного духа простолюдинов, к чуть любопытному безразличию первой и к большой радости мальчишек, ринувшихся носиться меж представителей всех сословий. Маленькие выжиги только было нацелились на господские карманы, в которых можно было поживиться уже не мелочишкой: иным везунчикам могли достаться и дорогие часы, и портсигары.

– Дамы и господа! – крикнул в рупор Чезаре, когда все провожающие покинули вокзал. – Спасибо всем, кто принял нас в этом гостеприимном городе! Через несколько минут подадут состав, который унесёт нас отсюда, но в наших сердцах ваша искренность останется навсегда!

Грянули бурные аплодисменты и крики «Браво!»

– А теперь! На прощание! Прошу! Насладиться нашим последним представлением! – в исступлении надрывался синьор Труффаторо, лицо которого запунцовело от напряжения.

Оркестр грянул бравурный марш, и на платформу выскочили полюбившиеся многим господам гимнасточки в чём-то сверкающе-облегающем и начали, подобно белкам, крутиться в каких-то умопомрачительных танцах и изгибаться под, казалось бы, невозможными для человеческого тела углами в, казалось бы, совершенно непредназначенных для этого природою местах.

Следом вышли жонглёры, перекидывающиеся двумя, четырьмя, восемью, а то и шестнадцатью булавами, основная часть которых постоянно была в воздухе. К булавам то и дело примешивались то шары, то яблоки, а то и вообще всякая мелочь, казалось бы, для того не предназначенная.

Кувырком выкатились карлики, строя носы бегущим им вслед клоунам. Юркие коротышки на кривеньких ножках могли поспорить в резвости с мальчишками, забывшими о кошельках и карманах и разинувшими рты, не знающими, на кого любопытнее всего смотреть. Два Арлекина весело и азартно колотили надувными гуттаперчевыми молотками деревянного, неуклюже отбивавшегося от них Пьеро.

Вышла девушка, фланкирующая шашками с такой скоростью, что, казалось, в её руках трепетали два саженных полупрозрачных диска. Грузным шагом протопали силачи, кидающие трёхпудовые гири, кажущиеся в их руках невесомыми. Вслед за ними выдохнул взвившуюся в небеса огненную дугу смуглый и тощий факир в чалме и набедренной повязке, болтавшейся на костистых бёдрах.

В круговерти представления публика и не заметила, как плавно, практически бесшумно к перрону подвалил поезд, пассажиры которого прилипли к окнам и в восхищении смотрели на нежданное зрелище.

– Доброе утро, господин Рыжков, – поздоровался неслышно подошедший к ротмистру Фанг Хэ, изменивший своему халату ради ничем не примечательного серого костюма.

– Здравствуйте, – просияла улыбкой Сиу Лин, тенью следовавшая за хозяином и так же одетая по европейской моде.

– Вас не задействовали в представлении? – удивился Антон Владимирович, поздоровавшись с обоими. – Признаться, я с нетерпением ждал вашего выхода. Наслышан, премного наслышан! Позвольте представить, моя супруга, Нина Вячеславовна Рыжкова. Целительница в местной лечебнице.

– Очень приятно, госпожа, – по-восточному церемонно поклонился шаман.

– Здравствуйте! – повторила поклон за наставником ассистентка.

– Доброе утро! Я тоже всё ждала, когда же вновь увижу, как филигранно Вы обращаетесь со своим даром, – улыбнулась Нина Вячеславовна.

– Увы, но я попросил нашего уважаемого директора, синьора Труффаторо, об отставке. – Фанг Хэ посмотрел в сторону антрепренёра, жестами руководившего работой артистов. – Он любезно согласился прервать нашу договорённость о выступлениях.

– Ах, как это досадно! – расстроилась Нина. – У Вас с внучкой семейные обстоятельства?

Шаманы посмотрели на Рыжкову, синхронно перевели взгляды на ротмистра, потом вновь на Нину.

– Можно и так сказать, – пожал плечами Фанг Хэ. – С вашего позволения, госпожа, я бы хотел на несколько минут похитить Вашего мужа для небольшого разговора.

– Да, конечно, – согласилась Нина Вячеславовна. – Думаю, нам с Вашей ассистенткой будет что обсудить.

– Останься, девочка, – кивком подтвердил шаман, велев Сиу Лин остаться с Рыжковой.

– Я так понимаю, Ваше Благородие, Вы знаете о цели моей миссии? – тихо начал иллюзионист, когда они с Антоном Владимировичем отошли подальше от толпы.

– К счастью, нет, – ответил начальник третьего отделения. – Мне приказано лишь в мягкой форме следить… за тем, чтобы Ваш дар не принёс неудобств подданным Империи.

Фанг Хэ задумался на мгновение. Ещё придвинулся к Рыжкову. И очень тихо начал:

– Я путешествую инкогнито с посланием для Вашего Императора, – одними губами произнёс Фанг Хэ. – К сожалению, у меня есть весомые основания полагать, что так или иначе, но меня уже раскрыли или раскроют в ближайшее время те, кто является нанимателем похитителей Сиу Лин.

– Погодите, – так же тихо отвечал ротмистр. – Доподлинно установлено, что Вашу помощницу похитили исключительно для принесения её в жертву в качестве одарённой. У меня есть неоспоримые тому свидетельства.

Шаман смежил веки и на несколько секунд задумался.

– Я не исключаю такого досадного недоразумения, – наконец выдохнул он. – Однако смерть похитителей Сиу Лин встревожила те силы, которые за ними стоят, а значит, что скорее рано, нежели поздно до них дойдут сведения обо мне и о моей подопечной. Дальше нашим противникам нужно будет лишь сопоставить факты.

– И что Вы намерены предпринять? Жандармерия может Вам помочь?

– Я собирался спокойно и у всех на виду добраться с гастролирующим театром до Санкт-Петербурга и там выйти на связь с доверенными лицами. Теперь мне поможет только скорость. Если всё сложится, надеюсь оказаться в вашей столице уже к утру следующего дня.

– Это вполне возможно, если ни один экспресс не опоздает и не будет никаких неожиданных заминок в Москве, по пути от Саратовского на Николаевский вокзал, – быстро просчитав что-то в уме, подтвердил Рыжков. – Быть может, Вам дать в усиление пару человек, которые будут незаметно находиться рядом?

– Думаю, это лишнее, – помотал головой Фанг Хэ.

– Я не буду интересоваться содержимым послания, но не секрет же, от кого оно? – как бы между делом поинтересовался начальник третьего отделения.

Фанг Хэ только набрал воздуху, чтобы ответить, как вдруг…

Недотёпа факир не ожидал, что порыв ветра на секунду сменит направление в тот момент, когда он будет выдувать очередную струю пламени…

– Ах! – выдохнула толпа на перроне, подавшись от огня.

Антон Владимирович машинально оглянулся на группку Арлекинов, так и продолжавших мутузить Пьеро. Огонь задел развивающиеся длинные рукава грустного клоуна, и тот начал яростно сбивать его с себя, машинально сбросив белый колпак, накрепко притороченный к чёрному парику.

– Боже! – прошептала Нина, сделав шаг в сторону пострадавшего и готовя целительные чары.

А Рыжков случайно встретился с льдистыми глазами клоуна и на удар сердца застыл в ступоре…

* * *

Решительно невозможно было бы узнать в этом клоуне с покрытом белилами лицом, растёкшейся тушью под глазами и подрисованными печальными, смотрящими вниз уголками губ аккуратиста Красновского, представшего обитателям Н-ска таким представительным, элегантным, с ухоженной бородой и тщательно уложенной седой шевелюрой. Откровенно невозможно, если бы не ледяные глаза. Сразу очнувшись, Рыжков длинными прыжками бросился в нему сквозь толпу с криком:

– Разойдись!

Некромант мгновенно понял, что раскрыт, и ринулся ко входу в ближайший вагон, благо платье его уже почти не горело. Длинные откидные рукава белоснежного костюма Пьеро крыльями развевались за убегающим колдуном. Красновский вскочил на подножку, забыв про трещащие суставы, и, как юноша, одним движением запрыгнул на площадку вагона третьего класса с криком:

– Все вон! – скрылся внутри, захлопнув за собою тяжёлую дверь и щёлкнув задвижкой замка.

Антон Владимирович, отставший от колдуна буквально на десяток секунд, чуть замешкался на тормозной площадке, несколько раз дёрнул неподдающуюся ручку запертой изнутри двери, тут же приложил руку в то место, где находилась задвижка, набрал побольше воздуха и резко выдохнул зелёное сияние. Часть двери задымилась, затем оплавилась. Запахло перегретым металлом. Внутри звонко упала оплавленная ручка. Чтобы не обжечься, ротмистр подцепил дверь рукавом и, наконец, попал внутрь.

Вагон третьего класса представлял из себя одно длинное помещение безо всяких перегородок. Вдоль стен у прямоугольных окон были смонтированы два ряда жёстких реечных лавок с не слишком удобными короткими сиденьями и низкими спинками, пронумерованные таким образом, чтобы плотно и тесно, но всё же вмещать трёх сидящих человек. Над лавками к оклеенной линкрустой стене, окрашенной толстым слоем зелёной краски, были прибиты узкие металлические полки для скудного багажа. Углы спинок, обращённые к проходу, венчались ручками, за которые можно было ухватиться тому, кто решит встать с места, когда вагон нещадно качает на ходу.

Именно за такие ручки и держался стоящий в проходе посреди вагона колдун, исподлобья смотрящий в горящие азартом глаза ворвавшегося Рыжкова. Белые рукава костюма Пьеро обвисли, чуть не касаясь пола.

Те пассажиры, что ещё не успели покинуть вагон, суетливо толпились за спиной Красновского, напирая не тех, кто мешкал в дверях.

Антон Владимирович остановился, сделав лишь шаг навстречу колдуну, сразу ощутив среди обычных угольно-мазутных вагонных запахов ставший привычным за последнее время аромат прелой травы.

– Гляжу, Вы подготовились, Лев Михайлович? – громко произнёс Рыжков, краем глаза следя за тем, как пассажиры покидают вагон.

– А я так понимаю, мы не разойдёмся с миром? – проскрипел некромант пересохшим голосом.

– Даже если отбросить то, что Вы слишком много знаете? – поднял бровь ротмистр. – На Вашей совести убийство Мельничихи, машиниста, жандарма. Вы попытались принесения в жертву ученицу шамана. И, скорее всего, подопечная Мельничихи, ведьма Ланина, должна была стать следующей в этом ряду?

– Какого жандарма? – удивился некромант. – Я не убивал никакого жандарма!

– Ну, конечно же, Вы не в курсе, ужасной гибели молодого корнета Мурзина, прикомандированного к почтамту на время стажировки в качестве цензора и находившегося у телеграфного аппарата в момент, когда Вы пустили разряд по проводам, от которого спеклась вся аппаратура. – Антон Владимирович буквально выплёвывал слова в лицо Красновскому, а тот бледнел и с каждым яростным словом чуть подавался назад.

– Мне был нужен этот стелламин! – чуть ли не взвизгнул неудачливый нотариус. – Я бы взял своё, и больше вы все меня никогда не увидели бы в этой стране! – сорвался на крик он.

– Своё? – удивлённо переспросил Рыжков. – Во-первых, все запасы «проклятого металла», где бы они ни обнаружились, подлежат передаче церкви. – Начальник третьего отделения по памяти процитировал статью «Свода законов Российской Империи». – А во-вторых, насколько я понимаю, Вы совершили тяжкое служебное преступление, оформив подложное завещание с целью завладеть этим «своим». Я даже не знаю, стоило оно того?

– Что Вы понимаете? Знаете, каково живётся потомственному колдуну в православной стране? – зашипел некромант.

– Вас никто не заставлял покидать Остзейский край, где Вашим единоверцам издревле была сделана масса послаблений, в том числе и в использовании стелламина, – продолжил рычать ротмистр. – Откуда Вы, кстати? Рига? Ревель? Гельсинфорс?[29]

Лев Михайлович сверкнул глазами, собираясь что-то ответить, но последние пассажиры уже смогли выбраться из вагона, и Рыжков перешёл к решительным действиям:

– Довольно слов, Красновский! Сдавайтесь, и, как начальник третьего отделения Н-ской жандармерии, я гарантирую, что Вам оставят жизнь.

– И зачем она мне? – Колдун на мгновение оглянулся и, убедившись, что в вагоне никого не осталось, осклабился, а в его холодных глазах разлилось безумие, и они запылали серым огнём. Некромант щёлкнул пальцами, и обе противоположные двери вагона оказались затянуты серым непроницаемым маревом. Затем существо, бывшее Львом Михайловичем, подняло руки ладонями вверх. Между скрюченными пальцами засияло холодное, мерзостное на вид свечение.

– Хотя бы для того, чтобы замолить всё, что сотворили! – Рыжков сделал пасс руками, и в воздухе перед ним задрожал плотный зелёный чародейский щит.

– Мне нечего замаливать! – с безумными нотками в до неузнаваемости изменившемся голосе захохотал нотариус. – Я брал своё! Понимаешь, ротмистр? Своё, по праву сильного! – Колдун бросил испитый кусок стелламина, с оттяжкой взмахнул обеими руками и направил сияющие ладони в сторону жандарма. Две серые призрачные струи вырвались, коснулись чародейского щита и стекли отвратительной слизью на дощатый пол вагона.

– А Вы оказались не так уж и сильны! – Антон Владимирович сделал широкий шаг навстречу Красновскому, остановился и ещё одним хитрым пассом напитал щит, отчего тот стал плотней и материальнее.

– Это мы ещё посмотрим! – Некромант вновь поднял к потолку узловатые крючья пальцев и воспарил в двух пядях от пола. Места, где белила на его лице стёрлись, казались какими-то незаживающими шрамами. Растёкшаяся сценическая подводка глаз и нарисованная на одной щеке чёрная слеза производили впечатление, что на худом, вытянувшемся лице надета маска с тянущимися во все стороны щупальцами. – Умри! – На пол глухо упал ещё один кусок стелламинового шлака, а колдун резким движением бросил две шипящие искры, пролетевших над щитом и начавших пикировать жандарму на голову.

– Не дождётесь! – Рыжков выдохнул зелёное облако, которое окутало мгновенно истаявшие колдовские огни.

Ротмистр, едва заметно покачнувшись, сделал ещё один широкий шаг и оказался в двух саженях от висящего в воздухе колдуна.

– Посмотрим, – расхохотался бывший нотариус, впитал в себя следующую порцию стелламина, приложив его к глубокой язве на сгибе локтя, и вновь быстро вскинул руки, поднявшись ещё на пару пядей. Клоунский костюм белым саваном трепетал вокруг него. Удушающая вонь прелой травы, казалось, материализовалась в воздухе. Опалённые крылья рукавов взметнулись к потолку. Красновский выкрикнул что-то невразумительное на непонятном языке, и через пол вагона вдруг вылезли и потянулись воняющие гнилью полуистлевшие руки, схватившие кудесника, опрокинувшие его навзничь и начавшие всё сильней и сильней вжимать скривившегося то ли от боли, то ли от омерзения ротмистра в немытые, крашеные коричневым доски.

Красновский спустился. Сделал шаг. Склонился над поверженным противником и прошипел ему прямо в лицо:

– Ну и кто тут оказался «не так уж и силён»?

– Вы! – Ротмистр издал щёлкающий звук, и всё вокруг залилось изумрудным сиянием, выжегшим стелламиновый дух, развеявшим колдовские руки и опрокинувшим упивавшегося победой Красновского.

Антон Владимирович воссиял улыбкой, часто-часто заморгал и потерял сознание.

– Как же просто уничтожить кудесника, – зашёлся кашляющим смехом поднимающийся с пола некромант. – Всего-то и надо довести его до истощения. – Колдун вновь сделал шаг к распластавшемуся в проходе Рыжкову. – Весь стелламин в Лютичеве мой! – проревел падший нотариус, накрыв случайно голову бесчувственного жандарма висящим рукавом и начав вдавливать его горло в пол. Вагон заполнился падающей неоткуда серой пылью, похожей то ли на свежий пепел пожарища, то ли на грязный снег. Некромант давил и давил Антона Владимировича, не имевшего сил даже на то, чтобы хрипеть. Из глотки колдуна, словно капли яда с клыков гадюки, цедились хриплые слова: – Ты слышишь, жандармишко? ВЕСЬ! СТЕЛЛАМИН! МОЙ!

И тут время остановилось.

Снаружи донеслась тихая мелодия флейты, к которой присоединился звонкий колокольчик девичьей песни, выводивший рулады на незнакомом языке. Воздух едва заметно задрожал, обретая кристальную прозрачность. Стелламиновый дух резко выдуло взявшимся ниоткуда бризом, а серая пыль, висевшая в воздухе и покрывшая всё кругом, истаяла, не оставив о себе даже воспоминаний.

Чудовище, бывшее Красновским, замерло. Прислушиваясь, подняло лицо вверх. По-собачьи наклонило голову в одну сторону. В другую. С глаз вдруг спала серая пелена. Фигура Льва Михайловича будто лишилась внутреннего стержня, плечи опустились, колени задрожали, а лицо приняло недоуменно-растерянный и очень испуганный вид. Несчастный старик сделал шаг назад, схватился за голову и как-то по-детски жалобно то ли заскулил, а то ли завыл.

Мрачная пелена стекла с вагонных дверей, через которые сразу же ворвались с одной стороны Егоров, метнувший в воющего некроманта насыщенную зелёную искру, мгновенно влетевшая тому в сердце; а с другой – Нина с приготовленным заранее изумрудным сиянием рук. Взвизгнув, как раненая кошка, женщина ринулась к мужу. Возложила руки ему на виски и выдохнула, услышав дыханье.

Красновский, поражённый боевыми чарами, посмотрел на то место, куда влетела искра. Перевёл взгляд на поручика. Вновь себе на грудь. Открыл рот, силясь закричать. И разом запылал яркой, выжигающим его изнутри ослепительно зелёной вспышкой.

Миг… И на пол спланировал покрытый грязными разводами белый костюм грустного клоуна, и только опалённый рукав, зацепившийся за сиденье, остался трепетать на вагонном сквозняке.

* * *

– Дыши! Дыши! Ну! Дыши же!!! – Почти уже надорвавшаяся Нина раз за разом вливала в тело уже седьмицу лежавшего в палате мужа очередную порцию, казалось бы, до дна вычерпанных целительских чар.

Надорвавшийся ротмистр лежал ничком в одной и той же позе. Его последние мощные чары, до дна исчерпав силу духа, сработали только потому, что вытянули из души кудесника практически все жизненные силы, оставив ротмистру лишь крошечную каплю, которая грозилась вот-вот уйти в пустынный песок вечного безвременья. Лишь изредка вздымавшаяся грудь и едва дрожащие под веками зрачки указывали на то, что он ещё жив…

За окном лечебницы надрывался ворон, а вдали, будто соревнуясь с мрачным предвестником, беспрерывно куковала и куковала кукушка.