– Любопытно! – взглянул на стоящего у окна ротмистра Понизов, дочитав материалы. – Жаль, что Вы по привычке так просто отмахиваетесь от фигурантов, которые… Как вы, кудесники, нас там называете? «Простецы», кажется? Я на Вашем месте бы не стал так просто отдавать полиции самоназваных потомков Тамерлана. – Здесь Глеб Романович слегка ухмыльнулся и, стянув за шнурок пенсне в серебряной оправе, привычным движением сунул его в небольшой внутренний кармашек кителя. – Не оставите мне папочку для более пристального изучения?
– Думаете проработать контакты наших гостей из Бухары?
– Не без этого. Сами же говорите, что тут не обошлось без подданных дражайшей родственницы нашего Императора королевы Виктории. – Понизов буквально расплылся в хищной улыбке и даже негромко хлопнул в ладоши.
– Избави Боже от таких родственничков! – хмыкнул Антон Владимирович, вспоминая фанатично горящий взор явно обработанного англичанами торговца коврами. – Конечно, забирайте, господин подполковник.
– Ну что же, пора и честь знать. Благодарю! – чуть крякнув, встал с дивана Понизов, пытаясь не показать более молодому соратнику, с каким трудом распрямились его затёкшие колени. Торопливо, чуть подволакивая ногу, контрразведчик ринулся прочь из кабинета, явно намереваясь поскорее ещё раз просмотреть дело.
Антон Владимирович так и продолжил задумчиво смотреть в окно, из которого открывался вид на небольшую бережно кошенную лужайку, практически полянку, как бы вгрызающуюся в подступающий к особняку парк. Под сенью старых мощных дубов, напоминавших корявых великанов, отцветали ярко-жёлтые венчики золотарника. А по самой границе скошенной травы тут и там белели маленькие жирные соцветия львиного зёва, виднелись фиолетовые пятна Иван-да-Марьи, а чуть хоженная тропинка, ведущая к чаще малины, была оплетена жёсткой муравой, из которой торчали длинные цилиндрики цветков подорожника. Замерший от осознания красоты уходящего лета жандарм никак не мог надышаться прозрачно-умиротворённой свежестью открывшейся ему картины и не сходил с места, пока вновь не скрипнула дверь кабинета.
– Господин ротмистр, к Вам посетитель! – произнёс вошедший Егоров. – Ваше Преподобие, проходите!
В кабинет мягко скользнул уже немолодой, крепкий, седобородый, но черноусый священник, лицо которого показалось Рыжкову смутно знакомым, но он никак не мог припомнить, где же видел его. Антон Владимирович поклонился преподобному. В ответ тот перекрестил его.
– Святой отец? Чем могу быть полезен? – Рыжков предложил посетителю стул.
– Здравствуйте, господин ротмистр! – размеренно и степенно поприветствовал батюшка хозяина кабинета. – Подозреваю, что Вы меня не помните. Позвольте представиться, отец Игорь, приходской священник сельца Лютичево и настоятель местной церкви Святой Варвары.
– Припоминаю, – протянул командир третьего отделения, – это же ваш барин скоропостижно в Москве скончался, прямо в коляске извозчика, не оставив потомства?
– Да, он самый, – печально ответил клирик и перекрестился, – упокой Господи. Об этом я и хотел бы поговорить. Причём очень обстоятельно и именно с Вами как с начальником третьего отделения.
– Внимательно слушаю, – посерьёзнел Рыжков, до этого не отошедший от мечтательной созерцательности.
– Увы, но мне хотелось бы обсказать подробности, а главное – показать всё на месте. Не могли бы Вы в ближайшее время посетить Лютичево?
– Это будет весьма сложно сделать прямо сейчас! – удивился ротмистр и задумчиво продолжил: – Я смогу доехать до вас не раньше, чем закончатся гастроли театра «Паяччо». Быть может, слышали о таком?
– Доходили слухи. В любом случае, моё дело хоть и спешное, но оно пока терпит, – чуть расстроился святой отец. – Не стану отвлекать Вас. Но пожалуйста, приезжайте так скоро, как только сможете. Лютичево. Церковь великомученицы Варвары. Буду ждать! – поднялся со своего места его преподобие. – Благослови Вас Господи!
Рыжков ещё некоторое время напряжённо сидел в своём кресле. Предчувствие говорило ему, что не стоит откладывать в долгий ящик беседу с растревоженным священником. Руки сами потянулись к стопке нераскрытых дел, и Антон Владимирович, удивившись совпадению, раскрыл папку, на которой его аккуратным почерком было выведено «За монастырской стеной»:
«Сентября 8-го числа сего 1901 года дежурный по Н-скому жандармскому управлению произвёл запись о доносящемся со стороны центра города звуке тревожного колокола…»
Ранним утром, когда юная заря окрасила нереальным светом маковки множества колоколен монастыря Святого Георгия, гулкий звон басовитого колокола заставил тревожно вздрогнуть досматривающих в своих кроватях последние сны обывателей Н-ска. И вот ни свет ни заря у монастырских ворот начали собираться жители окрестных домов, в недоумении интересующиеся друг у друга:
– Что это? Пожар? – предполагали одни.
– Да что вы, дыма-то нет, – растерянно отвечали им другие. – Может, войну объявили?
– Ну, какая война в наш просвещённый век? – смеялись над ними третьи. – Не война это, а видно, что мор!
– С чего вы взяли, что это мор? – спорили четвёртые. – Если бы мор, тут кругом были бы врачи, разгонявшие всех по домам! Как у вас получилось связать мор и монастырь!
– Вы все неправы! Грядут последние времена! – уверенно и покаянно восклицали самые немногочисленные, истово крестясь на запертые Царские врата. – Истину говорят, монахи увидали знаки Апокалипсиса, который наступит аккурат в послезавтрашний «Синий Звон»! Покайтесь!
– И часто у вас так? – словно в никуда пробормотал импозантный старик, дорожная твидовая тройка которого казалась столь опрятной, будто и не был он выдернут из постели тревожным колоколом, как многие из тех, кто его окружал.
– Да что Вы, господин нотариус, – отмахнулся один из зевак, явно узнавший Красновского, успевшего за неделю примелькаться в городе. – В первый раз на моей памяти в набат, не переставая, бьют! – сказал и вновь вернулся к увлекательному спору с другим своим соседом.
Так и гудела досужая толпа разбуженных утренних зевак, никак не приходя к общему мнению о происходящем, пока вдруг на балконе надвратной башни не раскрылась дверь, выпустившая настоятеля монастыря, отца Вениамина.
Его высокопреподобие безмятежно опёрся на парапет и стал сверху озирать спорящих горожан.
– Смотрите, смотрите! – По толпе пробежал нестройный шёпот. – Тихо! Да тихо же вы! Настоятель говорить будет, замолчите уже!
В конце концов даже самые недалёкие поняли, что ничего не узнают, пока не стихнут все, даже самые тихие разговоры. Над собравшимися у монастырских врат разлилась густая тревожная тишина.
– Миряне! – на всю площадь зазвучал чародейски усиленный раскатистый бас отца Вениамина. – Зло проникло на освящённые земли нашей обители! – Всё гудевший и гудевший колокол наконец смолк. – Сторожевые печати, наложенные на наши стены, оказались сорваны! В монастырь пробралась… – Риторическая пауза, взятая поднаторевшим за годы служения клириком, продлилась ровно столько, чтобы полностью завладеть вниманием и так сгорающих от тревожного любопытства слушателей. – …Нежить!!! – выплюнул он и вновь замер, подавшись вперёд, будто пытаясь взлететь над площадью подобно Икару.
От последнего слова настоятеля толпа ахнула и подалась назад, будто опасаясь, что из-за белокаменных стен действительно появится истлевшая толпа, мечтающая срочно закусить телами Н-ских обывателей.
– Но не пугайтесь, Братья и Сестры! – продолжил монах, полностью насладившись произведённым на мирян впечатлением. – Слава Богу, нежить одна. Она боится. В трепете перед гневом Господним это жалкое надругательство над всеми законами бытия трусливо прячется где-то внутри монастырских стен. – Лицо настоятеля буквально сияло, а голос будто парил над площадью. – Братия уже вовсю ищет это жалкое отродье некромантии и выжжет благодатным огнём, лишь только оно попадётся нам на глаза! – Тут клирик поднял руку. И так полностью завладевший вниманием мирян, он будто бы вселил в их сердца уверенность и прогнал поселившуюся в них тревогу. – Но пока нежить не будет изгнана… Ворота обители будут для всех закрыты, а над монастырём воспарит чародейский купол, который не даст никому ни проникнуть внутрь периметра стен, ни сбежать из него!
Отец Вениамин широко перекрестился, отвернулся от толпы и резко поднял обе руки закованными в вериги запястьями вверх.
Тут же из самых стен взметнулось подрагивающее изумрудное сияние, с треском и искрами замкнувшееся высоко в небе.
– Батюшки святы! – воскликнула грузная сгорбленная старуха, истово крестя спину скрывающегося в башне настоятеля. – Истинное чудо!
Монастырь Святого Георгия превратился в осаждённую крепость.
Успевшего затемно прийти на службу ротмистра Рыжкова тяжёлый гул монастырского колокола застал в небольшом флигеле, отлично вписанном талантливым архитектором в ансамбль жандармского управления. Антон Владимирович понял, что не сможет заняться изысканиями в урочное время и воспользовался своим допуском начальника третьего отделения для того, чтобы задолго до начала присутствия истребовать в закрытой части архива жандармерии большой иллюстрированный том «Краткого справочника потусторонних ритуалов Европы (часть III. Некромантия)» 1795 года издания, над которым и склонился, вглядываясь в цветные схемы врезок и вчитываясь в давно устаревшие обороты.
Ротмистр нашёл уже две вариации колдовских воздействий, ограниченно подходивших по описанию под то, что творил его неизвестный пока враг.
В первом случае это была очень неприятная, но вполне ожидаемая от явно немолодого некроманта и довольно трудно выполнимая цепочка жертвоприношений, в финале радикально омолаживающая колдуна. Но в неё не вписывалась поглощённая без остатка плоть мертвецов из морга, в остальном же – сперва иссушение одарённого, затем лишение плотностности следующей жертвы и в конце жестокая расправа над учеником в присутствии учителя – всё это было очень похоже на то, что происходило в Н-ске.
Вторая вариация – воплощение «личины». Этот некромантский конструкт являл собой идеально мимикрирующее под живого человека умертвие, обладающее довольно острым разумом и широкой свободой действий, позволяющей некроголему выполнять поставленную задачу обособленно от вызвавшего его колдуна, распознать которое не смог бы даже очень сильный одарённый. Под схему ритуала подходили все уже совершённые колдуном действия, включая принесение в жертву плоти покойных простецов, если бы не один маленький нюанс. В справочнике было однозначно сказано, что жертвовать одарёнными следует прямо над неистлевшими мертвецами, напитывая их плоть кровью жертв.
И вот как раз в тот момент, когда Антона Владимировича уже довольно сильно мутило от мерзостных подробностей протестантских обрядов, он, борясь с тошнотой, вроде бы нашёл третий, ещё более подходящий, вариант, за приоткрытым окном сквозь едва занимавшуюся зарю загудел тревожный набат.
Рыжков вскинулся. Непонимающим взглядом посмотрел на чуть мутное, забранное ажурной решёткою окно. Закрыл массивный том, переложив закладкой место, вызвавшее его живейший интерес, и быстрым шагом покинул флигель, направившись в главное здание. Уже на пороге приёмной ротмистр столкнулся со своим адъютантом.
– Ваше Благородие! Безотлагательно вызывают в монастырь Святого Георгия, – встревоженно доложил поручик Егоров.
– Так это там гудит набат? – нахмурился начальник третьего отделения. – Известны подробности?
– Никак нет!
– Коляска заложена?
– Так точно! – гаркнул адъютант.
– Да не ори. Чай не на плацу, – чуть сморщился ротмистр, у которого от раннего подъёма тянули виски. – Что же, в путь!
– Чувствую, мы скоро поймаем за хвост нашего колдуна! – потёр в предвкушении руки Егоров.
– Ой, не спугните удачу, Дмитрий Иванович, – то ли в шутку, то ли всерьёз укорил помощника Рыжков.
Дорогой Антон Владимирович всё пытался вспомнить, чем же зацепил его третий ритуал, описание которого пришлось бросить на середине. Ротмистру всё казалось, упущено что-то важное, но он никак не мог понять, что именно. Егоров же спокойно правил пролёткой.
– Слышите? – повернулся он к начальнику. – Колокол стих.
Отсутствие уже ставшего привычным мерного низкого гула насторожило жандармов.
– Разрешись тревога благополучно, мы бы явно услышали весёлый перезвон с монастырских колоколен, – рассудил Рыжков. – Гони быстрей!
Свистнул кнут. Пролётка загрохотала по мостовым, отчаянно скрипя всеми своими сочленениями и оставляя за собой целый хвост едва оседавшей в отсутствие ветра пыли. Показавшаяся наконец-то площадь у монастырских врат могла похвастать лишь остатками толпы зевак, основная часть которых разошлась по домам досматривать прерванные сны.
– Закрыт монастырь, – бросил один из оставшихся, молодой парень, по виду мастеровой. – Долго вы, господа жандармы, добирались.
– А Вы, милейший, как я вижу, знаете подробности? – начал допытываться у него Рыжков.
– Как не знать, Ваше Благородие, – привычным жестом почесав бритый затылок, ответил тот, – нежить какую-то ловят. Даже вон сам настоятель купол чародейский на глазах всего честного народа поставил. – Глаза работника сверкали восторгом от приобщения к такому чуду. – И потом всем сказал, что все-де свободны, расходитесь, ждите, когда братия отловит эту гадость, и вот тогда-то, мол, и позовёт всех колокольным звоном смотреть, как её будут жечь. Чародейским пламенем!
– А ты, любезнейший, не заливаешь, часом? – с подозрением посмотрел на вдохновенно врущего мастерового поручик.
– Вот Вам истинный крест, господин жандарм! – ответил парнишка, но креститься не стал.
Егоров легко хлестнул вожжами, и пролётка тронулась, оставив позади восторженного собеседника.
– Правь ближе к воротам, – приказал Рыжков и, когда коляска остановилась, наложив на голос чары усиления, крикнул: – Есть кто в караулке?
Небольшая дверца на башне открылась, и из неё выглянул растрёпанный плюгавенький монашек.
– А-а-а, господин ротмистр! Ждём, ещё как ждём! – крикнул он, свесившись через балюстраду. – Сейчас подниму ворота, проезжайте!
Оставшиеся зеваки, сгорая от любопытства, прянули посмотреть, как со скрипом распахиваются тяжёлые створки, чтобы пропустить внутрь экипаж с жандармами.
Лошадь, было шагнувшая вперёд, почуяла перед носом переливающуюся изумрудными всполохами практически прозрачную преграду чародейского щита, и уже собиралась подать назад, как пришедший ей на помощь Рыжков сделал размашистый пасс руками, после которого в куполе появилась арка прохода, в которую аккурат проходила коляска.
Лошадь в ответ на лёгкое понукание тронула и, со звонким эхом простучав копытами по брусчатке внутри надвратной башни, втащила вслед за собой пролётку, а перед глазами самых стойких зевак, дождавшихся ещё одного зрелища, сперва красиво и с искрами затянулся проделанный ротмистром проход в щите, а затем массивные ворота начали медленно закрываться, пока не сомкнулись с глухим стуком.
Рабочие палаты настоятеля монастыря во имя Святого Георгия были велики, гулко пусты и полутёмны. Густой мрак высоких сводов не могли разогнать ни свет свежего утра, задорно смеявшийся за узенькими стрельчатыми окнами с толстыми мутноватыми и чуть оплывшими от времени книзу стёклами, забранными в частый свинцовый переплёт, ни крошечные искры чародейских лампад, освещающих своим тусклым неверным светом лики святых, легко и загадочно улыбающихся всеведающими улыбками с белёных каменных стен. Единственным ярким пятном в этом величественном царстве сумрака был рабочий стол, погребённый под ворохом бумаг и освещённый газовой лампой с модным зелёным абажуром дутого стекла.
Над столом возвышалась худощавая фигура отца Вениамина, который, казалось, безмятежно спал, однако неестественно прямая спина и отбиваемый пальцами по столешнице мерный ритм указывали на ошибочность этого впечатления. Над головой настоятеля едва заметно подрагивало зеленоватое свечение, свивавшееся в плотный жгут и исчезающее где-то за окном. Главный кудесник монастыря явно занимался поиском нежити наряду с братией, пустив вместо себя бесплотные чары, обшаривавшие все тёмные и недоступные простому человеку уголки монастыря: взвивался в высь колоколен, едва прикасаясь к колоколам; падал в холодные сводчатые склепы, где ни один звук не нарушал скорбного покоя давно истлевших его обитателей; нёсся по узким, порой обвалившимся тайным ходам, о существовании которых, вероятно, догадывались многие, но наверняка знал только он один.
Во входную дверь гулко постучали. Отец Вениамин с неохотой открыл глаза, и жгут поисковых чар тут же развеялся.
– Входите! – чуть раздражённо сказал он, явно в неудовольствии, что его прервали, но тут же расплылся в светлой открытой улыбке, увидев на пороге своего лучшего ученика.
– С добрым утром, учитель! – Казалось, от искренней улыбки вошедшего Рыжкова в сумеречных палатах стало чуть светлей.
– Храни тебя Бог, Антон! – Монах поднялся навстречу и перекрестил бывшего подопечного. – Присаживайся. Давно не навещал старого учителя, – В его голосе чувствовалась лёгкая то ли печаль, то ли укоризна, или смесь того и другого, однако он всё так же продолжал сиять улыбкой.
– Служба, – протянул ротмистр.
– Увы! – Старик пожал плечами в ответ. – Как Нина поживает? Как дети?
– Вашими молитвами, отче! – снова улыбнулся Рыжков.
– Ну что ж. – Лицо настоятеля приняло деловое выражение. – Не будем откладывать дела в долгий ящик, тем более, как ты, наверное, уже понял, они не терпят отлагательств.
– Расскажите подробности. – Голос начальника третьего отделения тоже стал деловит. – Пока до Вас добрался, такого люди понарассказали, что, дескать, и дрова для аутодафе у вас припасены, и нежить практически уже поймана, осталось малость – поднести спичку.
– Увы, но похвастать пока нечем. – Весь вид отца Вениамина выражал недоумение и лёгкую подавленность. – Сам видишь, монастырь гудит, как растревоженный улей, но толку пока нет.
– С чего всё началось? – Ротмистр достал чистый лист и приготовился записывать.
Ещё затемно, когда тонкий серп молодой луны едва скрылся за горизонтом, а заря даже и не думала явить свой юный лик, послушник Матвей, плюгавенький неопределённого возраста мужичонка со снулым лицом и рыбьими глазами навыкат, ради одному ему известного дела, покинул свою узкую келью и тихо пробирался по монастырскому саду, надеясь, что его путешествие не будет никем замечено. Под запахнутой полой рясы приятно бултыхал своим уже ополовиненным содержимым большой, оплетённый старой лозой кувшин. Послушник собирался перепрятать его в холодке до наступления следующего, обещавшего быть весьма приятным, вечера.
Со стороны денно и нощно открытой нараспашку калитки послышался шорох шагов.
– Это кого несёт не свет ни заря? – недовольно пробурчал Матвей и, стараясь не шуршать ветками, забился поглубже в темноту ближайшего куста.
Незнакомый статный силуэт как раз миновал калитку и уверенно зашагал в сторону монастырского источника. Громкое эхо шагов раздавалось в кристальном предутреннем воздухе.
– Видать, кудеснику из мирян срочно потребовалось восстановиться, – с облегчением пробормотал немолодой послушник, ласково баюкая драгоценный кувшин.
Гость сделал ещё несколько быстрых шагов, как вдруг, когда перешагнул некую невидимую границу, что-то резко изменилось в воздухе: словно перед грозой, запахло электричеством; часто, с сухим треском налился светящимся золотом и начал разбрасываться зелёными искрами казавшийся украшением небольшой, установленный у дорожки сада крест, вписанный в восьмиконечную кудесническую звезду – символ тысячелетнего единства церкви и чародейства; а вдалеке, по всей видимости, в караулке, взвыл неприятный голос сирены.
Золотое сияние осветило лицо незнакомца, до того полускрытое мраком. В свете первой вспышки, высветившей его черты стало понятно, что обладатель статной фигуры – молодой человек, лет от силы двадцати, с правильными и какими-то даже смазливыми чертами – такими, от которых немеют юные барышни, а лица женщин постарше приобретают характерное хищное охотничье выражение. Однако чем дольше сияние креста осеняло молодого незнакомца, тем всё более и более прозрачной становилась его кожа, из-под которой ухмылялся жутким оскалом нечеловеческой челюсти чёрный череп, а глаза, оставшиеся в глазницах, обзавелись яркими красными точками взамен зрачков. Растерявшаяся было нежить оторопело повернула голову в сторону слепящего креста и прикрыла глаза рукой, сквозь кожу которой так же просвечивали чёрные кости.
Матвей, ни жив не мёртв, полз задом, пытаясь скрыться от страшного ночного путника.
– Господи, Господи! – истово шептал он, позабыв все молитвы. – Никогда больше, слышишь, Господи! Никогда не буду больше пить! Только бы уйти, только бы скрыться! Никогда, слышишь, Боже?
Оглушительно хрустнула ветка.
Послушник, спина которого обливалась холодным потом, замер, забыв, как дышать.
Нежить повернула на раздавшийся в тишине звук мерзостный, совершенно лишившийся кожи череп.
– А-А-А! – вскочил из укрытия Матвей, совсем потеряв от ужаса голову. – Чур меня! Нечистый! – заорал он на всю округу и со всей силы метнул в незнакомца свой драгоценный, до того тщательно сберегаемый кувшин.
К сожалению, меткость послушника оказалась не на высоте. Не в последнюю очередь, видимо, от того, что хозяин кувшина успел за эту прекрасную ночь сделать его скорее наполовину пустым, чем наполовину полным.
Жалобно хрустнула лоза, сохранив внутри плетёного объёма глухо стучащие друг об друга глиняные осколки, а залившая округу сивушными запахами драгоценная влага потекла по кресту, приглушив его яркость.
Мгновенно пришедшая в себя нежить совершила огромный прыжок куда-то в сторону источника, а дурно попахивающее бесчувственное тело лишившегося чувств Матвея, ломая ветки рухнуло на землю.
Заря нового дня осветила самые высокие маковки колоколен, и тут же на самой массивной из них низким басом загудел первый удар набата.
– А не привиделось ли это всё Вашему послушнику? – поднял глаза над записями Рыжков. – С пьяных глаз чего только не примерещится.
– Если бы, – чуть хмыкнул настоятель. – Сторожевой артефакт сработал, и это главное, а уж в том, что бывший послушник увидел нашу нежить, заключена большая доля везения.
– Что с ним, кстати? – На лице ротмистра отразилась смесь жалостливого участия и какой-то едва сдерживаемой смешинки.
– Тяжким трудом в выгребной яме будет искупать свою грешную слабость, – прыснул неподобающим его сану смешком старик. – Тем более её давно пора было чистить.
– Но, заметьте, какой смельчак, – вступился Антон Владимирович за провинившегося послушника, – хоть опростался, да не всякий перед тем, как рухнуть в забытьё от страха, сперва кинет в предмет ужаса тем, что под руку подвернулось.
– Так он ведь и не попал! – уже в полную силу рассмеялся отец Вениамин.
– Ну… Целкость – дело наживное, – поддержал учителя ротмистр. – Эх, нам бы в третье отделение да пару бы таких отчаянных молодцов на перевоспитание отправить, – вроде в шутку продолжил жандарм.
– Боюсь, вы там их не перевоспитаете, а совсем наоборот, – вздохнул настоятель. – К тому же я и так уже… Лучшего ученика для жандармерии не пожалел. Буквально от сердца оторвал, – тоже вроде бы смеясь, отмахнулся старик.
– Но всё же подумайте, – блеснул глазами командир третьего отделения, лицо которого приобрело настойчивую серьёзность.
– Подумаю, – ответил старик. – Время есть. Пусть пока епитимью отрабатывает…
– Вот и ладно, – удовлетворённо хмыкнул ротмистр, понимая, что его учитель уже, возможно, принял решение – И всё же что из себя представляет наш фигурант?
Настоятель задумался и начал вслух рассуждать:
– Даже так сразу побоюсь предположить. – неуверенно начал он. – Судя по сбивчивому описанию… Вашего протеже, – тут настоятель многозначительно поглядел на Антона Владимировича, – могу сказать, что это точно не упырь,[22] не навья[23] и не навка.[24] Те сразу бы развоплотились серым прахом, едва только воссиял сторожевой крест. Не оборотень. Этот бы перекинулся в свете охранных чар и уже лютым зверем понёсся бы куда глаза глядят, лишь бы подальше от жгучего чародейского огня. Да и чёрные кости… На что-то это похоже, но не могу взять в толк. Чёрные кости, – повторил задумчиво настоятель.
– Когда осматривали место происшествия, что-то особенное заметили? Обнаружили какие-то следы?
– Разве что вот. – Отец Вениамин открыл ящик стола, достал оттуда нечто завёрнутое в тряпицу и бросил на стол с таким брезгливым выражением лица, будто это был копошащийся клубок только что вылупившихся гадюк.
– Позволите? – Ротмистр осторожно развернул отрыв дерюги и обнаружил именно то, что ожидал увидеть – использованный стелламиновый брусок, будто брат-близнец, формой и размерами идеально совпадающий с теми, что уже были в коллекции начальника третьего отделения. Сильно растрескавшийся, с отколотым углом, совсем потерявший блеск кусок шлака с остатками практически выветрившегося характерного аромата прелой травы. Казалось, что магический накопитель неаккуратно, резко и не очень умело был выпит до самой последней капли.
– Пожалуй, я бы не отказался осмотреть место. – Лицо Рыжкова отчаянно посерьёзнело.
– Тебе составить компанию? – отозвался настоятель.
– Думаю, это лишнее, Ваше Высокопреподобие! – Антон Владимирович собрал исписанные листы и аккуратно сложил их в планшетку. – Я так понимаю, Вы занимались поисками?
– Совершенно верно, – ответил монашествующий чародей. – Ты отвлёк меня как раз в тот момент, когда я осматривал дальние ходы.
– В таком случае не буду мешать, – откланялся Рыжков. – До встречи, учитель!
Отец Вениамин осенил спину бывшего ученика крестным знамением.
– Господи, благослови!
После чего сел, расслабился, закрыл глаза. Его лицо вновь приобрело умиротворённое выражение, а свитое в жгут едва видное олицетворение поисковых чар снова вырвалось из его макушки и устремилось на свет, куда-то за окно. Пальцы монашествующего чародея опять начали выбивать из столешницы прерванный ранее ритм.
Проходя через монастырский сад, обычно всегда доступный всем посетителям, несмотря на то, день ли на дворе или ночь, ротмистру, как и в детстве, казалось, что тот наполнен покоем и особой умиротворённой благостью. Ветви старых яблонь, возвышающихся посреди высоких островов насыпной плодородной почвы, склонились бы до земли под тяжестью налитых плодов, не будь они заботливо подпёрты и подвязаны умелыми монахами, с видимой любовью присматривающими за садом. Антон Владимирович неспешно брёл по хрустящему гравию, будто бы не особо торопясь достичь того места, где, возможно, его дожидались мелочи, не замеченные старым настоятелем, или следы, проливающие свет на сущность пока непонятой нежити, а может, и на персону самого колдуна, вызвавшего её. В глазах жандарма отражались проносившиеся воспоминания, блеклые тени которых никогда не смогло бы развеять безжалостное время.
Мальчик держал маму за руку и без умолку задавал вопросы.
– А что это за огромное дерево?
– Яблоня, – отвечала мама.
– А зачем оно тут растёт?
– Чтобы давать яблоки.
– А зачем яблоки?
– Чтобы кушать и набираться сил, – отвечала ровно мать. Было видно, что женщина уже привыкла к тому, что малыш, только недавно научившийся внятно говорить, тараторит без умолку, явно испытывая материнское терпение.
– А зачем набираться сил?
– Чтобы вырасти большим и защищать маму, – со значением в голосе сказала молодая женщина и посмотрела на ребёнка, чтобы увидеть его реакцию.
– А зачем… – Тут кроха задумался и по наитию нашёл правильный выход из расставленной ловушки: – Мамочка, я так тебя люблю! – практически пропел елейным голосом маленький подлиза и тут же переключился на другую тему: – А куда мы идём?
– Дяденька монах проверит твои способности к чарам.
– А что такое чары?
– Это когда ты можешь то, что не могут другие. Помнишь, как ты недавно зажёг над собой светящийся шарик оттого, что тебе стало страшно в темноте?
– А это не все могут?
– Мало у кого есть такой дар.
– А что такое дар? – Малыш не смог сдержать хитрого хихиканья.
– Господи! Антошенька, давай поиграем в молчанку? – взмолилась мама, казавшаяся малышу очень большой. А яблони были ещё выше. А небо такое прозрачное и голубое, как во вчерашнем сне, когда он развёл руки, подпрыгнул и полетел всё выше и выше, весело хохоча то ли от восторга, то ли над оставшимися на земле друзьями, отчего-то не умевшими летать так же, как он.
– А-ха-ха, – счастливо смеялась изящная кудрявая девушка, в которой внимательный наблюдатель безо всякого труда смог бы узнать мало изменившуюся Нину Вячеславовну. – Антоша, ну правда, неудобно, люди же смотрят! – Лицо её стало серьёзным. – Ты уверен? Что это правильно – оставлять учителя ради академии?
– Сдалась мне эта академия, – запальчиво отвечал молодой Рыжков. – Не хочу оставлять тебя на целых пять лет!
– Но ты же понимаешь, какие перед тобой открываются перспективы тут, в монастыре? – строго продолжала девушка, хотя и зарделась от задорного юношеского напора.
– В том и дело, что в монастыре! – смотря куда-то в сторону, тихо проговорил Антон.
Нина почувствовала, как запылали её щёки, она сделала глубокий, чуть неровный вдох, приподняла голову, закрыла глаза и с каким-то внутренним торжеством почувствовала, что молодой человек заключил её в объятья.
Антон Владимирович аккуратно вёл за ручку очаровательную девчушку, пушистые волосы которой были собраны в торчащий кверху хвост, перевязанный фиолетовой лентой, отчего голова ребёнка силуэтом была похожа на луковку. Жандармский поручик Рыжков старался идти медленно, соизмеряя свой широкий шаг с возможностями отчаянно семенящей рядом с ним дочки.
– А ты сможешь снова создать такого же, как вчера, светлячка, чтобы показать дяденьке монаху?
– Ага, – односложно ответила Лиза, внимание которой было приковано к потасовке что-то не поделивших небольших лесовиков, с писком носящихся друг за другом среди ветвей монастырской яблони с таким количеством белых цветов, что за ними невозможно было разглядеть её молодую, только проклюнувшуюся листву.
– А не застесняешься? – вновь спросил отец, будто вспомнив себя, впервые показывавшего только что приобретённое умение незнакомому хмурому бородачу в чёрной рясе.
– Не-а. – Девочке явно надоели расспросы, и она рассмеялась заливистым детским смехом, набрала побольше воздуху, надув щёки, подняла лицо к весеннему небу и, свернув губы трубочкой, легко подула. Над головой маленькой кудесницы засияла яркая зелёная звёздочка.
Отец широко улыбнулся, радуясь успеху малышки, и они, продолжая держаться за руки, пошли дальше, растворяясь в тумане воспоминаний вместе с цветущими яблонями, дерущимися лесовиками и весенним небом. А ротмистру, с тоской наблюдавшему за, казалось бы, таким близким прошлым, всё никак не удавалось отделаться от ощущения обхватившей палец крошечной детской ладошки. Ему даже почудилось, что его догнало тусклое, дрожащее, потерявшееся во времени эхо, детским голоском пропищавшее: «А что такое дар?»
Антон Владимирович, почти дошедший до перекрёстка двух гравийных дорожек, увидел, что у сияющего чародейским восьмериком и золотым крестом охранного камня, отмытого и блестящего не успевшей ещё высохнуть влагою, орудуют мётлами два послушника. Один из них – полный, в неряшливой рясе мужичина средних лет и столь же серой заурядной внешности, на лице которого выделялась лишь краснота ноздреватого носа, бросил из-под бровей подозрительный взгляд на приближавшегося жандарма, другой же равнодушно продолжал своё дело, даже не обернувшись.
– Бог в помощь! – светло улыбнулся ротмистр.
– Вам того же, господин кудесник, – буркнул первый и отвернулся, начав усердно загонять осколки кувшина и промокшую смятую лозу в подставленный жестяной совок.
– А что-то больно вы не в настроении? – поинтересовался Рыжков.
– С чему ему быть, настроению-то? – хмуро пробормотал куда-то в сторону послушник. – Мало того, что переполох такой, да и нежить, того гляди, из-за любого угла выскочит, так ещё и… Одного вон с простейшим ведь делом отправили: кувшин в холодок положить. Теперь ни кувшина, ни товарища. Ни горло промочить, ни поговорить не с кем.
– Ну а как же вот этот твой соратник? – развеселившийся ротмистр кивнул на второго, который, впрочем, так и не проявил ни малейшего интереса к подошедшему жандарму.
– Да глухонемой он. И больно правильный какой-то. Сколько раз предлагали, ни в какую.
– Весело же вы монастырское послушание проводите, – едва сдерживал смех Рыжков. – А друг твой, которого ты с кувшином отправил, он кто есть-то? – поинтересовался ротмистр, явно рассчитывая побольше узнать о своём «протеже».
– Мотька?
– Может, и Мотька.
– Пропащий человек!
– А что с ним?
– Да подвизался зимой ещё истопником у одного местного помещика в городской усадьбе поработать. Доступ имел во все помещения: в печах да каминах огонь разводить да поддерживать. Раз увидал в гостиной резную шкатулочку, да не выдержал искушения – хватанул с видного места. Потом одумался, принёс обратно, повинился. Да вот только к тому моменту шкатулку уже с полицией искали. Ну а барин-то добрый был. Велел плетей ему всыпать, да перед выбором поставил: либо на каторгу за воровство идти, либо в монастырь. Такие дела.
– И вы, значит, втроём одну келью и делите?
– Так и есть. Этот… – разговорившийся приятель Матвея кивнул в сторону глухонемого, – всю ночь поклоны бьёт да мычит что-то, а мы, значит, чтоб спалось хорошо, да и вообще… Пару глотков для настроения делаем и на боковую. А сегодня засиделись что-то, жизнь вспоминая. Вот Матвей только под утро и ушёл кувшин прятать.
– Как же ты, братец, постриг принимать будешь, с такой-то пагубной страстью? – посерьёзнел Антон Владимирович.
– А что мне тот постриг? – пожал плечами послушник. – Меня сюда силком, считай, сдали. Жена… Такая, разэтакая. – Тут мужичина сплюнул прямо в совок. – Говорит: «Детей не кормишь, денег в дом не несёшь, только пропиваешь всё! Ещё и на рыбалке прошлым годом застудился. На что такой мужик нужен?» Вот и сдала сюда послушником.
– А ты что, телок, чтоб баба тебя, как на верёвочке, повела да в монастырь сдала?
– Да я и сам, может, хочу, – насупился послушник. – Куда мне от неё, постылой, податься? Я же и пить-то с того начал, что она уж сколько времени с красавчиком-соседом якшается, думает, не видит никто.
– Так выгнал бы – да вся недолга́? – удивился жандарм.
– А дети? Детя́м-то мать нужна… – Неудачливый муж возвел лицо к небу, закрыл глаза и, немного постояв, отмахнулся: – Эх, Ваше Благородие, не лезьте Вы мне в душу!
– Ну как знаешь. – Рыжков потёр затылок. – Да ты только учти, что отец Вениамин строг. Не даст благословения на постриг пьянчужке. Скорей погонит взашей.
– Да и пусть гонит! – вернулся к своим делам послушник и, уже стоя спиной к собеседнику, пробормотал: – Прогонит, странником на юг подамся.
Антон Владимирович не стал больше отвлекаться и, быстро сориентировавшись, пошагал к монастырскому источнику, в сторону которого, по рассказу единственного свидетеля, и скрылась неотличимая от человека нежить.
Елена Ланина уже который день тратила по нескольку часов, сидя у монастырского источника, где пыталась выполнять вроде бы нехитрые наставления отца Вениамина: сидеть с закрытыми глазами, не отвлекаться ни на что боле, кроме как наблюдать внутренним взором за перетоком энергии, а главное – не засыпать. Настоятель советовал переучивающейся ведьме набраться терпения в надежде, что скорей рано, чем поздно, грань её дара изменится и она сможет вычленить из ярко-белого энергетического жгута, требуемую кудеснице для создания чар изумрудную нить – тот самый «дух». Но надо сказать, что никаких особых в себе изменений она не ощущала, что для девушки, до трагического происшествия с Мельничихой мнившей себя уже практически самостоятельной ведьмой, у которой всегда всё получалось с лёгкостью и как бы походя, было сравнимо с тем, что, будто бы на бегу, она, споткнувшись о камень, теперь никак не может подняться, забыв как не то что бегать, а вообще ходить.
– Доброе утро, Елена Игоревна! – поздоровался Рыжков с бывшей подопечной Мельничихи.
– Здравствуйте, Ваше Благородие! – от неожиданности вздрогнула Елена, открыв глаза.
– Пытаетесь выделить из общего потока «духовную» составляющую?
– Именно, – печально подтвердила догадку бывшая ведьмочка. – Но у меня ничегошеньки не выходит! – поделилась она.
– Ничего, помню, и сам я не меньше недели провёл, занимаясь тем же. Вот прямо тут, на этом самом месте, – подбодрил жандарм девушку. – А ведь я был совсем ребёнком с очень пластичным детским воображением.
– Думаете, у меня получится?
– Несомненно. Просто расслабься. Не отвлекайся на мысли о том, что «Ах! У меня не получается», – состроил испуганную гримасу Рыжков, будто передразнивая внутреннего паникёра ведьмочки. – Представляй, что ты видишь эту зелёную нить, и, в конце концов, она появится перед твоим внутренним взором.
– Так просто?
– В том-то и дело, что для любого одарённого это очень просто. А ты – почти доучившаяся ведьма. А значит, умеешь видеть потустороннее. Просто не привыкла.
– Я попробую! – с чуть большей уверенностью улыбнулась Ланина. – Да и что остаётся делать? Ведьмой-то мне уже не стать…
– Давно ты тут занимаешься? – перешёл к делу ротмистр после небольшой паузы, во время которой он внимательно осматривал окрестности источника и, казалось, даже пытался заглянуть под покров зелёных вод прудика.
– Да около часа уже, наверное, – задумалась чуть потерявшаяся во времени девушка.
– А как ты попала сюда? Монастырь же на осадном положении.
– Мне выделили комнату в гостевом доме, иначе бы я слишком много времени тратила на дороги из дому и обратно, – улыбнулась Елена.
– Ничего странного не видела?
– Кроме суетливого поиска нежити? Нет. – Ведьмочка пожала плечами, слегка ухмыльнувшись.
– Неужто ни капли не боишься? – удивился Рыжков.
– А чего мне её бояться? Нежить и нежить. Мы с Настасьей Яковлевной в том году настоящего лича сперва подняли, а потом развоплощали! – похвасталась Елена, но, увидев заинтересованно поднятую бровь насторожившегося жандарма, в глазах которого сразу же появилось что-то профессионально-недоброе, заполошно добавила: – Подняли, конечно же, исключительно в учебных целях! – И, мило улыбаясь, наивно захлопала большими глазами.
– Ох, девонька, – отмахнулся начальник третьего отделения, – с огнём играешь.
– Нет, нет, господин жандарм! – Хитрая улыбка не покидала лица бывшей ведьмочки. – Что же я, без понимания, что ли? Отныне никаких вызовов демонов, нежити и прочей нечисти!
– Опять ведовские штучки? – спросил Рыжков, почувствовав лёгкое прикосновение к своему разуму.
– Ой! – стушевалась Ланина. – Это я по привычке!
– Смотри, чтобы я не пожалел о своей рекомендации отцу Вениамину! – буквально по слогам строго произнёс Антон Владимирович.
– Вы не пожалеете, господин ротмистр! – виновато потупилась девушка и горячо добавила: – Обещаю!
– Что ж. Значит, больше ничего необычного не видала, нежить не чувствовала, всё время сидела тут?
– Увы, – пожала плечами Ланина.
– Видимо, скрывается в другом месте. Жаль, – озадаченно протянул Рыжков. – А ведь самое очевидное место было, куда ему податься. Ладно, будем искать.
– Ой, подождите, Антон Владимирович! – что-то вспомнила Ланина вслед уже повернувшемуся, чтобы уйти, ротмистру. – Мне давно было любопытно: почему защитой от потустороннего занимается жандармерия, а не церковь?
– Хороший вопрос ты оставила напоследок, – одобрительно заметил кудесник. – Очень уместное любопытство!
– Ведь это было бы правильно, – продолжила рассуждать девушка. – Именно в церковь родители ведут детей с проснувшимся даром. И именно священник проводит обряд «чародейского перекрещения». Потом в монастырях помогают новоиспечённым кудесникам и целителям делать свои первые шаги.
– Ты заметила, что в твоём списке нет ведьм? – перебил невольный учитель.
– А кстати, почему? – задумалась бывшая ведьмочка.
– Ты сама практически ответила на свой вопрос, – печально улыбнулся Рыжков. – Дело в обряде. Если у девочки открывается дар, а родители либо по недомыслию, либо по невнимательности к чаду, а то и из-за замкнутости или скрытности малышки вовремя не отводят её к священнику, то через некоторое время у ребёнка, для которого это всего лишь игра, возникает проблема.
– Я помню! – Глаза девушки буквально распахнулись от нахлынувших воспоминаний. – Меня воспитывала тётушка, которой было не особо важно, чем я занимаюсь, была бы сыта да опрятна. Я забиралась в щель между сараем и забором, где зажигала звёздочки для своих кукол. – Ланина чуть не плакала. – Получается, это она меня проворонила?
– Увы! – вздохнул ротмистр и продолжил лекцию: – Потусторонняя часть, которая есть у каждого одарённого, как раз то, что и отличает нас от простецов, наполняется довольно неприятными искажениями. Их-то и выправляет наставница во время всего периода обучения будущей ведьмы. А ритуал вступления в ведьмовскую силу, который, увы, не удалось завершить вам с Мельничихой, – и есть замена чародейскому перекрещению.
– А если и тут родители пропустят? – Ведьмочка буквально превратилась в слух.
– Поверь, такого пропустить они не смогут. В любом случае, если к ребёнку с потусторонними искажениями не приставить наставницу, через некоторое время мы получим полностью сумасшедшую девочку, которая вообще не отличает явь от снов, постоянно разговаривает с голосами, доносящимися в её голове с той стороны, и, в конце концов, окончательно теряющаяся в потустороннем мире.
– Так тот призрачный двухголовый кот, смеющийся надо мною и говорящий про всех гадости… получается, он мне не снился? – ошарашенно пробормотала девушка.
– Видимо, ты попала к Настасье Яковлевне в совсем запущенном состоянии. И она сотворила чудо, вытащив тебя.
– А ещё Вы сказали про упущенный дар у девочек, – с испугом проговорила Елена, расстроенная воспоминаниями о погибшей наставнице. – А как же мальчики?
– С мальчишками всё проще. Если священник вовремя не проведёт обряд, то потусторонняя часть довольно быстро выгорит, и он останется обычным простецом, который, если повезёт, будет воспринимать фонарики, которые он зажигал, как красивый детский сон. А если не повезёт, то так и будет всю жизнь снедаем тоской о несбывшемся.
– Это очень печально, – вздохнула Елена и попыталась поменять болезненную тему. – Но мы отвлеклись от вопроса про церковь и жандармерию. Священники и монахи, они ведь все очень сильные целители и кудесники. Почему они не практикуют, а отдают защиту от потустороннего третьему отделу жандармов, а лечение – корпусу целителей?
– Всё очень просто. – печально улыбнулся жандарм. – Предназначение церкви – опекать души. То, куда они отправятся после смерти. К Божьему свету или в кромешную тьму, где останется лишь плач и скрежет зубов. А мирское церковь оставляет миру. Власть – кесарю, Чары – кудеснику. У клира свои пути и свои враги, – подытожил Антон Владимирович.
– Спасибо, господин ротмистр! – прошептала Ланина, задумчиво переваривая всё, что узнала.
– Удачи тебе, девочка! – Начальник третьего отделения, раскланявшись с потенциальной целительницей, быстрым шагом покинул площадку у источника.
Елена расслабилась, отрешилась от всего, закрыла глаза и попыталась, по совету ротмистра, воплотить в своём воображении тонкую зелёную нить среди бьющегося перед её внутренним взором потока энергии. Девушка не знала, сколько времени прошло, прежде чем она услышала вверху, среди ветвей плакучей ивы, шорох, будто бы кто-то крупный безуспешно пытался незаметно слезть на землю.
Будущая целительница открыла глаза, обернулась на отвлёкший её звук и увидела, что почти у самой поверхности, замер молодой человек её возраста, обхвативший узловатый ствол обеими руками и во все глаза глядящий на неё.
– Извините, я не хотел отвлекать Вас! – раскаянно пробормотал незнакомец. – Я пытался спуститься как можно тише, но у меня затекла нога от долгого сидения в ветвях.
– Не хотели, но всё же отвлекли! – с вызовом ответила Ланина, невольно рассматривая ладно сложенного светловолосого юношу с насыщенно синими глазами и чертами лица, как будто бы высеченными из мрамора древним скульптором.
– Простите, это вышло случайно! – Молодой человек открыто любовался манкой и яркой красотой бывшей ведьмы, будто бы сошедшей с картины искусного мастера позапрошлого века: трепетная, но очень женственная фигура, беспорядок недлинных густых волос, собранных в какую-то кажущуюся незатейлевой причёску, пропорциональное лицо и, главное, огромные, очень ясные, блещущие умом глаза.
Взгляды молодых людей встретились, и они ненадолго замерли, не в силах оторваться друг от друга.
– Я – Финцонин, – прервал долгую паузу молодой человек. – Пётр Иванович Финцонин.
– Елена Ланина, – отвела взгляд и чуть зарделась девушка, поняв, что слишком пристально разглядывает нового знакомого. – От кого прячешься?
– Да не особо и прячусь, – потупился тот.
– Зачем же тогда залез на дерево?
– Оттуда проще впитывать энергетические потоки.
– Да? – удивилась Елена. – А мне можно попробовать?
– Зачем спрашиваешь? – засмеялся молодой человек. – Это общее дерево.
– Затем, что меня нужно подсадить, – с небольшой укоризной ответила девушка. – Платья не созданы, чтобы карабкаться по деревьям, прижимаясь к стволу.
– Ой! – Юноша состроил виноватое лицо, сделал приглашающий жест и, как только бывшая ведьма подошла к иве, легко подхватил за талию и подкинул к нижней ветке показавшуюся практически невесомой изящную фигурку.
– Только не смотри! – Дальше девушка справилась сама и, взобравшись повыше, устроилась на довольно удобной развилке между стволом и двумя толстыми ветками, а затем позвала: – Петя, лезь сюда, тут ещё есть место!
Финцонин не заставил себя долго ждать и очень ловко, будто кот, взвился по стволу, цепляясь за шершавую кору ивы, и устроился чуть выше Ланиной.
– Теперь закрой глаза и попытайся увидеть то, что тебе говорил тот человек.
– Попробую. – Бывшая ведьмочка попыталась в который уж раз представить зелёный жгутик среди потока, бившего из пруда. И буквально через пару секунд у неё получилось!
– Вот видишь? Отсюда намного проще. – Юноша заметил засиявшее лицо ведьмочки.
– Спасибо, спасибо, спасибо! – захлопала в ладоши Ланина, но тут же покрепче схватилась за ствол, едва не сорвавшись в воду, и залилась звонким смехом то ли от радости, что у неё, наконец, получилось, а возможно, от переполнявшего её какого-то незнакомого порхающе-пьянящего чувства.
Молодые люди помолчали, не зная, что говорить, да вроде бы и не нуждаясь в словах.
– Мне, наверное, пора! – вздохнула будущая целительница через некоторое время. – Я смогла увидеть энергетическую нить духа, и теперь мне нужно узнать, что делать дальше.
– Тебе помочь спуститься?
– Да нет, я сама, – улыбнулась Елена, ловко спускаясь на землю.
– Мы ещё увидимся? – печально посмотрел сверху Пётр.
– Очень может быть! – Ланина подняла лицо вверх. Очень хитро улыбнулась. Посмотрела ему в глаза, будто гипнотизируя, и вдруг… отшатнулась.
В глазах девушки, из мимолётной шалости воспользовавшейся ведовскими умениями, чтобы «прочитать» эмоции нового знакомого, плескался страх. Ланина сделала шаг назад. За тот краткий миг, что она вглядывалась в этого человека, Елена вместо привычного тёплого биения искры живой души внезапно погрузилась в липкую ледяную бездну, наполненную серыми хлопьями густого тумана, запахом прелой травы и звучащим откуда-то из мрачной глубины мерзким скрежетом будто бы трущихся друг об друга тысяч лапок огромных насекомых.
– Что ты? – в ужасе прошептала ведьма, попятившись, чтобы оказаться подальше от страшного существа, и, поняв, вздрогнула от страшной догадки: – Ты нежить?
– А если и так? – В голосе Финцонина от неожиданности появилась хрипотца, а в глазах на миг мелькнул страх, сменившийся тоскливым отчаяньем.
Остолбеневшая Ланина не знала, что сказать, и просто смотрела на так и продолжавшее сидеть высоко в ветвях, боявшееся пошевельнуться существо.
– Зачем ты здесь? – наконец выплюнула девушка.
– Затем же, зачем и ты, – ответила нежить. – Для поддержания человеческой внешности мне нужна энергия. Много энергии.
– Но это же глупо. Проникнуть на святую землю монастыря и сразу же поднять такой переполох, наткнувшись на сторожевой артефакт…
– Я не знал, что источник охраняется, – жалостливо протянула нежить в облике молодого человека. – А теперь не могу выбраться.
– А почему сразу не сбежал?
– Свет артефакта чуть не выжег меня, – пожала плечами нежить. – Я понёсся куда глаза глядят. А теперь монастырь, накрытый чародейским куполом, превратился для меня в ловушку.
– Как тебя до сих пор не нашли?
– Видимо, вокруг источника такой сильный энергетический фон, что я просто теряюсь среди создаваемых им возмущений. Но это дело времени. Просто никто ещё не догадался хорошенько обнюхать тут всё.
– Видимо, основные поиски ведутся в подземельях…
– Где нежити самое место, – печально продолжило существо мысль ведьмочки.
– И что будет, когда тебя найдут? – уже догадываясь, какой будет ответ, спросила Ланина.
– Думаю, что меня развоплотят, – равнодушно ответил лже-Финцонин. – Но сначала твой приятель-жандарм хорошенько меня допросит. Узнает, кто и с какой целью меня вызвал.
– А кто тебя вызвал? – заинтересованно осведомилась девушка.
– Колдун. Его имя тебе ничего не скажет, он не местный.
– И ты знаешь, зачем?
– Нет, – совершенно по-человечески пожал плечами якобы-Пётр. – Некроманты не особо откровенничают с теми, кого призвали. Мы просто инструмент.
– А тебя уже призывали?
– Да. Но в основном я помню только холодное всеобъемлющее небытие, а события, которые были до него, они… как будто происходили в чужом сумбурном сне.
– И всё-таки что ты такое?
– Чародеи называют таких, как мы, «личина». За то, что, в отличие от остальных пост-живых, мы неотличимы от людей. За это приходится платить огромной тратой энергии. Но, если её хватает, только очень сильный чародей сможет догадаться, что перед ним не человек.
– Пост-живых? – переспросила Елена, услышав новое слово.
– «Нежить» – не вполне корректный термин, – чуть задумавшись, ответила личина. – Мёртвые не двигаются, не дышат, ни мыслят. Они «не живут», их просто нет. А мы есть. Мы существуем, просто довольно странным, с вашей точки зрения, существованием.
– Ты не выпьешь меня? – задала наивный вопрос ведьма.
– До сих пор же не выпил, – через силу ухмыльнулась нежить. – Постараюсь и дальше сдерживаться.
– Знаешь… – едва слышно шепнула Ланина, – ты мне очень помог, и я… – Девушка собрала всю свою решимость и выпалила, как будто бы боясь передумать: – Я могу попробовать оказать тебе ответную услугу. Ты сможешь скрытно последовать за мной?
– Увы, ночью ещё можно было бы попробовать, – немного подумав, оценил перспективы некромантский конструкт.
– Тогда спрячься и жди, – сказала ведьма и упорхнула.
Лже-Финцонин вновь затерялся в ветвях плакучей ивы и приготовился ждать, но Елена вернулась довольно-таки быстро.
– Надевай! – Запыхавшаяся девушка подбросила вверх кое-как скомканную чёрную рясу. – В прачечной стащила. Надеюсь, твоего размера.
Финцонин молча напялил хламиду, спустился с дерева, накинул глубокий капюшон и сгорбился, став не отличимым от любого местного чернеца.
– Иди чуть впереди, – предупредила ведьма. – Если нас увидят, пусть думают, что тебя назначили провожатым, который должен выпустить меня за стены.
– Спасибо! – прошептал пост-живой. – А ты сможешь сама сделать проход в куполе?
– Посмотрим, – буркнула девушка. – Идём по саду в обход сторожевых камней.
Некоторое время парочка молча петляла среди плодоносящих яблонь, стараясь не попадаться никому на глаза и высматривая в траве всё, что могло бы вновь поднять тревогу.
– А какой твой колдун? – шепнула бывшая ведьмочка, которую начало тяготить бесконечное молчание.
– Насколько я могу судить, он не самый плохой человек, – так же шёпотом отозвалась из-под капюшона нежить. – Несмотря на… – Тут личина замялся, то ли пытаясь подобрать правильное слово, а может, не желая раскрывать какие-то нелицеприятные подробности.
– Несмотря на что? – Девушка подождала некоторое время и попыталась подтолкнуть задумавшегося лже-юношу.
– Да неважно, – отмахнулся пост-живой. – Для некроманта он, наверное, даже слишком мягок.
– Думаешь, он не развоплотит тебя, когда ты выполнишь то, для чего тебя призвали?
– Обычно нас изгоняют сразу же, – обречённо вздохнула нежить. – Больно дорого мы обходимся. Слишком много энергии требуется, чтобы оставаться в человеческом обличии.
– И ничего нельзя сделать?
– В принципе, можно оставить меня витать в виде бестелесного призрака, – сказал он, немного подумав, – но какой в этом смысл?
– А тебе нравится быть… – теперь уже девушка запнулась, подбирая слова, – …быть живым?
– Ещё бы! – с искренней страстью, не задумываясь, ответил некромантский конструкт.
Дальше снова брели молча. Каждый думал о своём.
В конце концов, продравшись сквозь плотные кусты жасминника, вкусно шуршавшего ещё зеленоватыми гроздьями погремушек со множеством почти уже спелых плодов, парочка наконец вышла к высокой, чуть запущенной непарадной стене, над которой всё так же искрился изумрудный чародейский купол.
– Нам туда, – сориентировалась Ланина, указывая на крошечную, едва различимую в стене калитку, мимо которой даже пройдёшь и не заметишь, до того она сливалась со стенами. Открыв дверцу, девушка сделала несколько пассов руками, и изумрудное марево, рябящее в тёмном низком проёме будто бы растворилось.
– Удачи тебе, Петя! – шепнула она. – Поторопись.
– Спасибо! – Финцонину потребовалось согнуться чуть ли не пополам, чтобы протиснуться в низкую дверцу. – Мы ещё увидимся? – спросил он уже с той стороны, повернувшись к ведьмочке.
– Может быть! – улыбнулась Ланина и захлопнула калитку.
Антон Владимирович без толку прошерстил все известные ему места, где могла бы скрываться нежить, но не нашёл никаких следов. Ротмистр даже запустил поисковые чары, тоже, впрочем, не давшие никакого результата: ткнувшись в высь защитного купола, они рассыпались гроздью зелёных искр.
Наконец уставший от поисков Рыжков разыскал адъютанта, помогавшего братии в прочёсывании обширнейшей территории монастыря Святого Георгия, и сказал:
– Поручик, я думаю, нежить давно уже сбежала.
– Я тоже так считаю, Ваше Благородие! – согласился с начальником Егоров.
– Подгоняйте коляску к воротам. Не будем тратить времени.
Жандармы погрузились в пролётку, и Егоров, как всегда восседавший на козлах, начал понукать застоявшуюся, а потому бредущую с большой неохотой лошадь. Приоткрыв купол, они выехали на пустую площадь, и поручик практически уже направил экипаж в сторону управления, как вдруг Рыжков мельком увидел знакомую спину шамана, вместе со своей неизменной спутницей уводившего в переулок какого-то странного монаха в мятой рясе и наброшенным на голову глубоким капюшоном.
– Егоров, живо за ними!
– За кем? – повернулся помощник и, проследив, куда показывает начальник, успел увидеть яркое пятно расшитого халата, скрывшееся за поворотом.
Но пока пролётка разворачивалась, пока Егоров, аккуратно примеряясь, протискивал её в узкий проулок, тех уже и след простыл. Рыжков махнул рукой, потеряв всякое желание разбираться ещё и с этой загадкой, но сделал себе пометку вызнать у Фанг Хэ, что они с помощницей здесь делали и кого то ли провожали, то ли вели в проулок.
– Правь в управление, – приказал начальник третьего отделения и тут же откинулся на спинку пассажирского сиденья пролётки, мгновенно уснув обессиленным сном.