День близился уже к концу, когда два путешественника остановились вместе, чтобы в последний раз бросить взгляд на белые стены и закрытые сады города Иерусалима. Молча созерцая всю красоту картины, они с верхушки маленькой неотдаленной горы следили за тем, как багровое небо бросало свой огненный оттенок на величественный по архитектуре храм Соломона.

Они могли различить вершину Голгофы, темную, песчаную, пустынную, а внизу вдали густую зеленую листву Гефсимании. Один из них, человек необычайного роста и крепкого сложения, опустился на колени и с напряженным, страстным выражением стал глядеть в сторону Голгофы. Его глаза приняли выражение нежного удивления, как будто ему представилось чудное видение на той одинокой возвышенности, которая горела ярким пламенем под последними лучами заката.

Его товарищ, не кто иной как Мельхиор, обернулся и увидел его восхищенный взгляд.

– Ты печалишься, Симон, – сказал он мягко. – Тебе тяжело покинуть страну, которую Бог посетил. Не грусти, ибо Бог всегда с тобою и Голгофа уже принадлежит не одной только Иудее, а отныне всему обширному свету. Иудея отвергла Бога, потому и сама будет отвергнута!

Симон Киринеянин, это был он, поднял голову.

– Да, ты прав, – сказал он. – В этом, как и во всем другом. Но я не могу не вспомнить, как я нес крест по той горе. Слова не могут выразить наслаждения, коим был этот возложенный на меня труд, не могут дать понять радости, наполнявшей меня всего. И еще более чудесное было поднятие креста. Мне казалось, что я держал спасение мира! Я не могу об этом говорить, душа моя дрожит от одного воспоминания! И опять я вижу Его лицо, лицо Бога, которое мне улыбнулось!

Мельхиор ничего не сказал, глаза его остановились мечтательно на нескольких скалах, разбросанных на равнине, налево от города, и называемых некоторыми «Местом могил» по причине высеченных в них многочисленных склепов и гробниц.

– Вон там, – сказал Мельхиор после некоторого молчания, – спит Варавва, о котором я тебе говорил, там, где одинокая пальма клонит свои почти завядшие ветви. Я его хоронил, у него не было ни одного друга в Иерусалиме, несмотря на восторг глупой толпы в день его освобождения. Это была грешная, невежественная душа, но не без некоторого благородства, тип человеческого сомнения, стремящегося к истине; мне кажется, что ради одного этого стремления он нашел прощение и покой, – он замолчал, потом начал опять: – Киринеянин! Тебе дана была сила нести крест; исполняя эту задачу, ты нашел и веру, и знание. Но не всем дано столь внезапное, удивительное счастье, и человечество вообще слабо. Человечество редко жертвует собой ради Бога и отказывается от всякой тяжкой ноши. Ты, который теперь отказываешься от своего дома и своих родных, от плодоносных долин Киринеи, от свободного служения себе самому, для того чтобы служить одному Богу, ты мудр не по времени и узнаешь быстро все то, для достижения чего этому неодухотворенному миру потребуются долгие века.

Посланник пришел и послание дано. Христос был распят и воскрес из мертвых, служа символом той истины, что добро восторжествует всегда над злом; но все-таки пройдет долгое время, прежде чем этот урок Божественного совершенства будет понят людьми.

Симон, приподнявшись с колен, посмотрел с некоторым любопытством на говорившего.

– Отчего должно пройти долгое время? – спросил он. – Ты быстро познал Христа? Или ты обладаешь иными тайнами, чем все люди?

– Если бы я в этом сознался, это было бы ложное хвастовство, – ответил Мельхиор медленно, – о скрытых предметах я не могу тебе говорить. Но одно я тебе скажу. В юных годах я был царем, нет, ты не удивляйся. Когда Христос родился в Вифлееме, я имел видение: ангел предо мной стоял, говоря: «Встань Мельхиор, будь первым царем, отказавшимся от своего царства. Пойди в Вифлеем Иудейский, там ты найдешь новорожденного Бога, Наследника мира, который соединит в одно все народы мира и свяжет человечество с Небесами великолепием своего Вечного Имени», – он остановился, восхищенный собственными воспоминаниями.

Симон внимал ему, удивленный и очарованный.

– Ангел исчез, – продолжал он, – и я мгновенно встал, пошел и не медлил по пути, пока не достиг Вифлеема. Там я сложил свой венец к ногам Младенца Марии и воздал Ему клятву верности. Я следил за Ним с самой колыбели до креста; теперь я за Ним последую с раскрытого гроба до отверстых райских врат!

– И я с тобою, – закричал Симон в каком-то упоении. – Я буду покорный, как дитя, и буду у тебя учиться всему, что мне надо делать.

– Нет, я учить тебя не могу, – сказал Мельхиор ласково. – Ты нес крест, ты поднял Христа, остальное приложится тебе, – и опять окинул взглядом безмолвный город, который покрылся легким вечерним туманом. Солнце уже зашло.

– Если бы ты познал еще в сей день, – повторил он, обращаясь к Иерусалиму, – слово Христа. Увы, увы, многие предпочитают невежество знанию!

– Ты говоришь о заблудившихся, которые отвергли Божество? – спросил Симон. – Но, верно, они скоро все, убедятся, все, даже Каиафа.

– Простая ты душа, – ответил Мельхиор, – думаешь ты, что лжец когда-либо признается в правде? Это чудо сверхъестественное. Ради Каиафы пятно предательства вечно останется на умершем Иуде, ради Каиафы будет отвергнуто Божественное воскресение, через Каиафу даже имя Христа будет изгнано из еврейских летописей, помни это. Так называемый священник Бога распял Посланника Бога. Это тебе поможет многое понять в будущем.

– Знаешь ли ты, – спросил Симон внезапно, – что Петр вернулся из Вифании и смело проповедует о Христе, распятом и воскресшем?

– Он проповедует? – переспросил Мельхиор, и голос его грустно прозвучал. – Он наконец набрался смелости и этим хочет искупить свой грех. У него странная судьба, ибо полмира будет веровать так, как научит его тот, кто отрекся от своего Учителя! – и с глубоким вздохом он отвернулся от созерцания города.

– Это символическое учение Бога, – прибавил он, – которое немногие из нас способны понять. На этой горе Голгофе, от которой ты, Симон, не можешь оторвать своего восхищенного взгляда, разыгралась единственная трагедия мира, трагедия любви и милосердия, принесенных в жертву людской злобе! Но любовь и милосердие бессмертны, а бессмертие всегда победит; поэтому в предстоящие мрачные дни мы не должны терять мужества и светлых упований. Будут многие формы веры, многие исповедания, в которых не будет ни одной искры Божественного, но будем держаться учения Христа, и несмотря на всякие недоразумения, мы не заблудимся. Час уже поздний, пойдем, первый отшельник в христианском мире, пойдем вместе.

Они спустились с горы. Через долину они медленно пошли, направляясь к таинственной стране – Египту, где пирамиды величественно возвышаются к синим небесам и глубокий Нил таинственно шепчет о забытых богах. Они следовали по пути, освещенному еще розоватым отблеском исчезнувшего солнца, не оглядываясь ни разу. Понемногу фигуры их уменьшались, потом совершенно пропали.

На Иерусалим быстро падала темная ночь, расстилаясь мрачно, как угрожающая тень предстоящей бури и немедленного разрушения; гром слышался в отдалении, и только одна бледная звезда испуганно выглядывала с небес, бросая свое скромное сияние на «Место могил», где под увядающей пальмой мирно покоился Варавва.

Содержание

Часть первая 5

Часть вторая 187

Послесловие 378