Мама кричала: «Не трогайте моего ребенка!»
Они не тронули. Бросили меня умирать.
Мне снилось, что мы с Асирой строим дом.
Не замок. Не крепость. Просто – дом.
На холме, среди весенних равнин, где трава уже зеленая, а деревья цветут белым дымом. Мы вбивали последний колышек для забора, и она смеялась – тихо, как колокольчик под ветром. Мы решили, что в доме будет общий зал с очагом, кухня с окном на восток, спальни для всех, кто придет с пустыми руками и полным боли сердцем. А на чердаке – лаборатория: сушеные травы, стеклянные колбы, книги. Там будут учить детей читать по звездам и лечить раны без слов.
Я вошел внутрь. Пол еще не выложили доской, а сквозь щели в кровле пробивался свет. Асира стояла у будущего очага и говорила:
– Здесь будет тепло даже в самые темные зимы.
Я кивнул. Хотел сказать: «Ты и есть мое тепло». Но не успел.
Солнце вдруг встало прямо над крышей – яркое, почти белое. Я поднял глаза… и оно ослепило меня.
Перед глазами заплясали темные пятна – сначала круги, потом – подтеки, как высохшая кровь на камне.
Я зажмурился и открыл глаза в темноте.
Холод. Камень под спиной. Запах плесени и ржавчины. Где-то капает вода – ровно, как пульс умирающего.
Я в подземелье. Так глубоко, что крик не пробьется к небу.
Кандалы на запястьях. Тело болит, как будто его сшивали по частям. Во рту – привкус железа. Или просто страх.
– Вот дерьмо…
В ответ на мое замечание камень рассмеялся. То есть не камень, конечно, а тот, кто, похоже, успел с ним срастись.
– Что ж, что ж, – проскрипел он знакомым старческим голосом. – Наконец ты проснулся, Эжен де Мораладье.