Когда Юлиан окончательно пришел к власти, ему еще не было и 30 лет. Хорошо образованный, видный, доброжелательный, лишенный, по крайней мере внешне, самодурства и патологической подозрительности Констанция, он казался прямой противоположностью умершему августу. Это сразу же увеличило его популярность, еще более подогреваемую слухами о его победах в Галлии. Юлиан стремился использовать ее для воплощения в жизнь своего идеала.
Целью Юлиана было возрождение Римской империи, какой она, по его мнению, была ранее. Как и всякий поклонник прошлого, он где идеализировал его и, наоборот, демонизировал настоящее.
Идеалом же для него было время Антонинов, а образцами императоров Траян, расширивший границы Империи и захвативший Ктесифон, и Марк Аврелий, философ на троне, победитель всех врагов государства. Тогда территория Империи расширялась, варвары трепетали перед римским именем, внутри государства царили мир и спокойствие, а мудрые императоры правили в соответствии с законом и древними традициями. Теперь же Империя с трудом отбивалась от наседавших со всех сторон врагов, императорская власть усилиями Константина и его сыновей превратилась в тиранию, изнутри Империю раздирали распри между язычниками и христианами, и сами христиане различных толков схлестнулись в ожесточенной борьбе, доходившей до кровавых стычек. Всему этому, как он полагал, можно и нужно положить конец, и сделать это можно путем восстановления того положения, которое существовало в Империи 200 лет назад.
Эта идеализация эпохи «хороших императоров» в некоторой степени повлияла и на семейную жизнь Юлиана. Его жена Елена умерла еще до того, как он стал августом, не оставив детей. Ходили слухи, что, будучи по натуре аскетом и женившись только по требованию Констанция, он даже оставил свою жену девственницей. Став единовластным императором, он так и не вступил ни с кем в брак, как это сделал его любимый Марк Аврелий после смерти Фаустины. Ему явно импонировал установившийся при Антонинах принцип перехода власти не к родному сыну, а к человеку, наиболее для этого подходившему. Таковым он, вероятно, считал своего родственника по материнской линии Прокопия. Тот проделал уже значительный путь, занимая ряд должностей в государственном аппарате, и при Юлиане был включен в число комитов. Говорили, что Юлиан, отправляясь на войну с персами, передал Прокопию свой пурпурный плащ, с тем чтобы тот, если придет весть о его гибели, сразу же провозгласил себя императором.
В еще большей степени эта идеализация старины отразилась на внутренней политике Юлиана. Рассматривая правление Констанция как период жестокого произвола и справедливо считая, что свою тиранию император не мог осуществлять без помощи ближайших соратников, Юлиан вскоре после своей победы создал специальную комиссию во главе с недавно назначенным префектом претория для Востока Сатурнином Секундом Саллюстием (или Саллюстием)[148] для разбора дел этих соратников и их наказания. В числе казненных по решению этой комиссии были такие люди, как нотарий Павел, вдохновлявший, как говорили, Констанция на самые жестокие поступки, и глава императорской спальни евнух Евсевий. Некоторые были сосланы, например, глава канцелярии Палладий.[149] Эта «чистка» дала Юлиану возможность под удобным предлогом, и не ввязываясь в кровавые расправы лично, расчистить место на вершине государственного аппарата для заполнения освободившихся вакансий своими людьми.
Консулами 362 г. он назначил Клавдия Мамертина и Флавия Невилу. Это были люди, всецело ему преданные. Во время пребывания Юлиана в Галлии Мамертин ведал его финансами, а позже вел следствие по поводу чрезвычайно опасного для Юлиана бунта в Аквилее во время его похода против Констанция. Невила, будучи франком, верно служил Юлиану в Галлии, а во время похода против Констанция, будучи префектом конницы Юлиана, получил от того поручение охранять стратегически важный проход Сукки, что обеспечивало армии Юлиана беспрепятственное продвижение. Оба они еще раз доказали преданность, являясь членами комиссии Секунда Саллюстия. После своего консульства они занимали другие важные посты. Так, Мамертин объединил в своих руках префектуры Италии и Иллирика, а Невила встал во главе конницы теперь уже всей Империи. В 363 г. Юлиан сам стал консулом, а своим коллегой избрал верного ему Флавия Саллюстия, ранее служившего под его началом в Галлии, а в 361 г. назначенного префектом претория для Галлии.
Этим Юлиан не ограничился, Он заменил префектов Рима и Константинополя. Главой канцелярии еще до вступления в Константинополь он назначил Анатолия, до этого возглавлявшего его бюро прошений. Квестором «священного дворца», фактически возглавлявшим правительство Империи, вместо Леоны, исполнявшего эту должность при Констанции, он назначил Иовия, командовавшего одной из частей его армии во время похода на Константинополь. Заменены были префекты претория и другие чиновники. Во главе армии Юлиан на время оставил прежних командующих Агилона и Арбециона, но испытал их преданность, назначив членами комиссии Секунда Саллюстия. Они выдержали испытание, но все же позже были отправлены в отставку. Некоторые назначения Юлиан сделал еще до вступления в Константинополь, другие после. Таким образом, на все важнейшие должности он назначил своих людей. С этой командой он и попытался возродить Римскую империю времени Антонинов.
Всем своим поведением Юлиан стремился показать, что с традициями Константина и Констанция, а частично и Диоклетиана покончено. Он отказался от пышного дворцового ритуала и особых одежд, введенных Диоклетианом, и всячески демонстрировал личную скромность и простоту, как это, по его мнению, делали прежние императоры, особенно Траян и Марк Аврелий. При торжественном вступлении Мамертина и Невитты в консульство Юлиан шел пешком вместе с другими высшими чиновниками, а при приезде в Константинополь его учителя Максима сам выбежал встречать его, показывая пример почтительности к нему. Став в 363 г. в четвертый раз консулом, Юлиан, как уже упоминалось, сделал своим коллегой Флавия Саллюстия. И это тоже было демонстративным жестом. Впервые после 285 г., когда консулами были Диоклетиан и Аристобул, коллегой правящего императора стал не соправитель и не член императорской фамилии. Конечно, это в большой степени объяснялось просто отсутствием у Юлиана родственников (кроме, может быть, Прокопия), но это обстоятельство не меняло сути поступка: август возвращается к прежней практике, когда его коллегой становится в первую очередь заслуженный человек. При Констанции придворный штат чрезвычайно разросся, и двор поглощал огромное количество денег, а их и так не хватало казне. И Юлиан решительно сократил эти траты. Например, он выгнал ненужных парикмахеров и поваров, каких было при дворе по тысяче человек. Отказываясь от неумеренной подозрительности Констанция, Юлиан резко сократил число нотариев и agentes in rebus, количество которых при его предшественнике сильно выросло.
Как и любимые им прежние императоры, Юлиан активно занимался судопроизводством, всячески при этом показывая свое милосердие. В тех случаях, когда он лично не имел возможности разобраться в той или иной жалобе, он направлял жалобщика к местным властям, но при этом неукоснительно требовал от них отчета. Выступая конечной судебной инстанцией, он обычно смягчал вынесенные приговоры. Впрочем, это показное милосердие не помешало ему, как уже говорилось, сурово покарать прежних соратников Констанция, хотя личного участия в их гибели он постарался избегнуть. Но позже в самых разных случаях он и сам принимал довольно суровые решения. Так, например, были казнены сторонники Констанция Гауденций и Юлиан.
Тяжелое экономическое положение Римской империи вынуждало Юлиана заняться решением, прежде всего, финансовых и фискальных проблем. Он вернулся к выпуску майорин и центониалов, но сделал их более тяжелыми и лучшей пробы. Это должно было, как он полагал, понизить цены и улучшить обращение монет на рынке. В известной степени это ему удалось. Рыночные цены более или менее стабилизировались, как и инфляция, что способствовало некоторому подъему рыночной экономики. В это время многие чиновники, офицеры и придворные, кроме жалованья деньгами, а иногда вместо денег получали натуральное довольствие. Так, придворному парикмахеру ежедневно полагалось 20 рационов хлеба и столько же фуража. Однако многие предпочитали получать все же деньги, причем приобретали они их по завышенному курсу, а товары потом покупали по текущей и, как правило, гораздо более низкой цене. Такая операция, так называемое adaeratio, предоставляла большие возможности для различных махинаций. Выпуск Юлианом новых, более полноценных монет, резко уменьшивших разницу между курсом золота и биллона, позволил принять меры и против них. Специальные законы устанавливали процедуру оценки натуральных поставок и их оценку в соответствии с текущими ценами в данном регионе. Сохраняя полностью старую налоговую систему, Юлиан снизил все же некоторые налоги. Так, в Галлии земельный налог был снижен с 25 до 7 золотых. Была удовлетворена просьба фракийских общин об отказе от взимания недоимок за 362 г. Юлиан в несколько раз уменьшил сумму так называемого «коронного золота», специального сбора по случаю прихода к власти или юбилея императора, и подчеркнул его добровольный характер.[150] Зато Юлиан ликвидировал всякие налоговые изъятия и различные послабления. Это, с одной стороны, должно было привести к увеличению поступлений в казну, а с другой — ликвидировать социальную несправедливость, поскольку, как он сам заявлял, такими послаблениями пользовались только богатые, в то время как бедные платили налоги полностью. В результате всех этих мер Юлиану, действительно, удалось стабилизировать имперскую экономику.
Стабилизация в первую очередь была выгодна городам. Юлиан стремился возродить Империю как объединение городов, каковой она была во времена Антонинов, поэтому значительное внимание он уделил городскому самоуправлению и куриалам как высшему сословию городов. Роль кураторов была сокращена и расширено поле городского самоуправления. По его мнению, именно сильная курия обеспечивает благосостояние города. И он давал городам и их верхушке различные привилегии, а также по возможности пополнял курии новыми людьми. Куриалы были освобождены от уплаты образовавшейся задолженности, многие обязанности, лежавшие на них, уменьшены. Городам возвратили источники дохода, отнятые у них ранее в пользу казны или Церкви. Восстановление храмов, фактически управлявшихся местными городскими властями, тоже шло на пользу городам и укрепляло их финансовое положение. Куриалам было разрешено арендовать земли, принадлежавшие императору. Была расширена возможность городских властей в области судопроизводства, на них возложили обязанность назначать учителей школ, тщательно рассматривая их кандидатуры в соответствии с образованностью и характером. Очень много средств поглощала государственная почта (cursus publicus), расходы на которую ложились в первую очередь на города. Юлиан резко сократил число лиц, имевших право ею пользоваться, и это помогло в какой-то степени оздоровить городские финансы. Очень важным было то, что император расширил круг лиц, привлекаемых к включению в курию. С одной стороны, он порой сам назначал членов курии, как это сделал в Антиохии, а с другой — отменил освобождение от этих обязанностей тех, кто таким иммунитетом пользовался ранее, — в первую очередь христианских клириков. Это давало возможность распространить несение довольно тяжелых нагрузок на более широкий круг лиц и тем самым облегчить их для каждого отдельного члена высшего городского сословия.
Юлиан стремился на деле, а не только в виде лозунга возродить «золотой век», для него совпадавший с веком Антонинов. Одной из черт его он считал религиозную терпимость. Она, как он полагал, контрастировала с нетерпимостью христианских императоров — Константина, которого он искренне ненавидел, и его сыновей. Нетерпимы были и сами христиане не только по отношению к язычникам, но и к своим же единоверцам, придерживавшимся несколько иных взглядов на тот или иной теологический вопрос. Даже с чисто политической точки зрения он не видел в раздираемой жестокими спорами Церкви никакой пользы. Другим мотивом, несомненно, двигавшим его религиозной политикой, была уверенность в том, что причиной бед государства, начиная с правления того же Константина, было то, что традиционные римские и греческие боги были забыты и принято христианство. Наконец, он не мог не помнить, как в детстве и довольно долго в юности он был фактически заключенным, а его «тюремщиками» были христиане. Они вдалбливали юному Юлиану основы своей религии, а он уже из одного чувства протеста стремился к изучению языческой философии и втайне стал почитать старых богов и восхищаться древними мифами. Продолжительное время он, боясь за свою жизнь, был вынужден тщательно притворяться, участвуя в христианских богослужениях. Теперь, став полновластным императором, он мог открыто заявить о своей любви к традиционной религии и философии, что он и сделал сразу же после вступления в Константинополь. Были отменены все прежние антиязыческие законы, в том числе запрещавшие жертвоприношения. Юлиан восстанавливал храмы, лично участвовал в жертвоприношениях и гаданиях, в своих сочинениях превозносил языческих философов. Подражая последним, он отпустил бороду, возрождая моду времени поздних Антонинов. Определенную роль, видимо, играло еще одно соображение Юлиана. Сейчас трудно определить долю христиан в общем населении Империи, но в армии она явно была меньше, чем среди гражданских лиц. К тому же войска, на которые он опирался, пришли с Запада, а там христианство вообще было распространено гораздо меньше, чем на Востоке. Открыто разрывая с христианством, Юлиан рассчитывал на поддержку своей армии. С другой стороны, не доверяя христианам, он удалил воинов-христиан из своей личной охраны.
Конечно, религия Юлиана была далеко не той, какая существовала в Риме два века назад. По натуре он был мистиком, что было чуждо традиционной римской религии, верил в гадания, сны, видения и в связь человека с высшими силами, Философской основой его религии был неоплатонизм, и, как и неоплатоники, он считал, что познать истину можно в момент экстаза. Его прославляли как главу философов. Юлиан был уверен в существовании Единого божества, эманациями которого и являлись другие боги. Из них высшим он считал Гелиоса, занимающего центральное место среди всех богов. Его он идентифицировал с Митрой и Аполлоном, ему и Матери богов он посвятил свои торжественные речи. От Гелиоса и Матери богов, по мнению Юлиана, происходили и остальные боги, в том числе те, кто покровительствует отдельным народам и городам. Гелиос выступает и творцом материального мира, он же и царь Эллады. Другие боги покровительствуют иным народам. Так, Арес — воинственным народам, а Гермес — тем, кто склонен к различным авантюрам. По существу, это был уже не традиционный политеизм, а генотеизм, не римского, а греческого толка. Характерно, что, в отличие от императоров III и начала IV в., солнечного бога Юлиан называет не традиционным римским именем, а греческим. Это уже не Sol Invictus Аврелиана и его преемников, а новая стадия эллинистического божества.
Юлиан был горячим поклонником Греции и ее культуры. Он говорил, что западные народы, такие как кельты и германцы, воинственны, но не имеют склонности к философии; народы Востока мудры, но не обладают военными талантами; эллины же, жившие посередине между Востоком и Западом, соединили мудрость и воинственность, а римляне, их потомки, переняли от них эти качества. Превосходство эллинов над всеми остальными народами определялось, по Юлиану, воспитанием и образованием, так что даже варвары, получив эллинское образование и воспитание, тоже могли стать настоящими эллинами, как его друг галл Саллюстий. Недаром все свои сочинения Юлиан писал по-гречески, а не по-латыни, которую, несомненно, хорошо знал. Да и в Риме он так ни разу и не был. Он даже пытался по аналогии с Церковью создать нечто вроде языческой церкви со своей профессиональной жреческой иерархией, возглавляемой верховным жрецом, что в принципе было чуждо римским традициям. Юлиан был уверен, что возрождает традиционную религию. Являясь верховным понтификом, он стал верховным жрецом, тщательно исполняя все положенные при этом обязанности. В провинциях также были созданы должности верховных жрецов (архиереев). На них император старался назначать своих друзей и соучеников, в религиозной принадлежности которых он не сомневался. Так, архиереем Азии в 362 г. был назначен Феодор, а Лидии — известный в то время философ Хризантий. Большое внимание уделял Юлиан моральному аспекту своего жречества. Все жрецы должны были следовать высшим моральным идеалам и быть примерами нравственной жизни.
Видя в иудаизме традиционную религию и, может быть, даже находя в ней что-то, соответствующее его религиозным представлениям, Юлиан, в отличие от своих предшественников, стал открыто покровительствовать иудеям. Для него иудейский бог был не единым и единственным, а таким же национальным, как Арес или Гермес для других народов. Император даже предпринял попытку восстановления иерусалимского храма, однако из этого ничего не вышло.
Естественно, что при такой религиозной политике Юлиан не мог не войти в конфликт с христианством и Церковью. С той религией, которую его заставляли насильственно изучать, он стремился бороться в первую очередь интеллектуальным оружием. Юлиан написал трактат в трех книгах «Против галилеян».[151] В этом сочинении он собрал все обвинения против христиан, ходившие в среде римской и греческой интеллигенции. В частности, он обвинял их в непоследовательности и нелогичности, исходя, как это ни покажется парадоксальным, из Ветхого Завета, стремясь, таким образом, бить своих противников их же оружием, взятым из их священных книг. По существу, против христиан было направлено и его сочинение «Цезари», где он сатирически изобразил некоторых покойных императоров, причем основной мишенью его сатиры стал Константин, с кем теперь уже прочно было связано представление о торжестве христианства. Разумеется, став полновластным правителем государства, ограничиться исключительно интеллектуальной борьбой Юлиан не мог. Он издал ряд законов, независимо от провозглашаемых в них целей направленных против христиан и Церкви.
Вскоре после своего прихода к власти Юлиан издал эдикт об амнистии. Согласно ему, все люди, ранее изгнанные Констанцием, возвращались на свои места. Прежде всего это относилось к никейским епископам, замененным Констанцием арианскими. Первое место среди них занимал, естественно, Афанасий — он возвращался на епископскую кафедру в Александрии. Реальной целью Юлиана, прикрывавшегося заботой о восстановлении справедливости, было возобновление междоусобной борьбы внутри христианских общин. В Александрии, действительно, вскоре вспыхнули мощные волнения, во время которых и язычники, и никейские христиане, на время объединившись, напали на епископа Георгия, по решению антиохийского синода заменившего Афанасия, и буквально растерзали его, Сам Афанасий совершенно правильно понял суть «милостивого» эдикта Юлиана и вскоре открыто выступил против императора, за что снова был изгнан из Александрии.
Другим шагом императора стал закон о терпимости. На первый взгляд он повторял нормы Миланского эдикта, провозглашая не только полную легальность существования всех имевшихся культов, но и возвращение «законным владельцам» всего ранее отобранного у них имущества. По этому закону практически отменялись все антиязыческие меры Константина и его сыновей. Храмы не только снова открывались, но и должны были получить назад все имущество и украшения, которых их лишили власти, передав все это церквам. Церковь, таким образом, лишалась огромной доли своих богатств.
В июне 362 г. Юлиан издал эдикт о школьных учителях, фактически запретив христианам учительствовать в обычных школах.[152] Император исходил из того, что главным учебным материалом в школах являются произведения классических авторов, начиная с Гомера, наполненные мифологическими сценами и прославляющие языческих богов, а христиане не верят в этих богов и мифы считают сказками, поэтому, заявлял он, христианский учитель или лицемерит, а это наносит вред воспитанию юношества, или толкует учебный материал неправильно, нанося этим вред самому образованию; пусть христианские учителя уходят в свои церкви и там толкуют Матфея или Луку, но без права комментировать Демосфена или Фукидида.
Данный закон вызвал живейшую реакцию христианского духовенства. Оно фактически оказывалось оторванным от участия в образовательном процессе и воспитании нового поколения. Даже сам Юлиан пытался ограничить действие своего эдикта, делая исключение для таких известных учителей-христиан, как Прохересий в Афинах и Марий Викторин в Риме. Но те решительно отказались от этой привилегии и предпочли разделить судьбу своих единоверцев.
Юлиан не ограничился законами, фактически направленными против христианства и христиан. Когда в Александрии был убит епископ Георгий, император ограничился лишь выговором горожанам и простил их в знак уважения к их славному прошлому. Но когда в Эдесе христиане устроили погром своих противников, Юлиан жестоко наказал город и его церковь, конфисковав все ее имущество. Более того, он даже фактически поощрял антихристианские погромы, как это было в Бостре. Местные власти, чутко улавливая настроение императора, еще более открыто вели политику, ущемлявшую христиан, как, например, это делал презид Аравии Белей.
Демонстративным антихристианским актом Юлиана стало восстановление гробниц императоров, в свое время активно преследовавших христиан. Вероятнее всего, именно по его инициативе была создана гробница Максимина Даи перед воротами Тарса, где Максимин умер, хотя похоронен там он тогда не был. Возможно, не случайно этот император пытался сделать из Тарса центр возможного сопротивления Лицинию, имея в этом городе значительное количество сторонников. Позже, отправляясь в поход против Персии, Юлиан завещал в случае гибели похоронить и его около Тарса перед гробницей Максимина Даи. Вероятно, в Константинополе, являвшемся одним из важнейших центров христианства, Юлиан чувствовал себя неуютно и решил именно Тарс превратить в свою столицу.
Открытое покровительство язычеству, стремление восстановить и развить эллинское воспитание, попытки возродить традиционное образование — все это привлекло к Юлиану многих представителей интеллигенции, в среде которой язычество было еще очень сильно. У него появился довольно широкий круг искренних поклонников и почитателей, среди них были, например, знаменитый антиохийский ритор Либаний и будущий историк Аммиан Марцеллин. С той или иной долей искренности Юлиана славили как «восстановителя храмов», «восстановителя курии и общин», «защитника римского дела».[153] Но еще больше у него появилось врагов. Среди них были даже язычники, такие как известный философ и оратор Фемистий, несмотря на свое язычество, пользовавшийся благорасположением Констанция, и Юлиан резко дистанцировался от него, как и от многих других приближенных своего предшественника.
Еще больше против Юлиана выступили христиане. Самые видные из них отказывались с ним сотрудничать. Когда он попросил того же Прохересия написать историю его возвышения, тот решительно отказался. Другой христианин, Василий, отверг приглашения ко двору. Лидеры Церкви не могли простить императору его радикальный отход от привычной уже политики покровительства христианству. Юлиана прозвали Отступником (Апостатом), и под этим прозвищем он вошел в историю.
К этому времени большинство населения восточной части Империи было уже христианским, и оно, естественно, пошло за своими руководителями. Популярность императора быстро убывала. Стремясь ее восстановить и подновить свои уже основательно увядшие лавры полководца, Юлиан решил пойти по обычному в таких случаях пути — начать новую большую войну. Он вообще всячески покровительствовал военным. Недаром преимущественно им он доверил разбор дел бывших приближенных Констанция. Вскоре он заявил, что военная служба (militia) первая во всех делах. И в армии, хотя там уже тоже были христиане, он продолжал пользоваться популярностью, исчезающей в гражданской среде. Воспользовавшись отсутствием договора с Персией, уже в 362 г. Юлиан начал подготавливать новую военную кампанию.
Новую войну с персами император рассматривал как последнюю кампанию, которая должна покончить с Персидским царством вообще. Теперь он стремился подражать не только Траяну, завоевателю Месопотамии, но и Александру Македонскому, уничтожившему державу Ахеменидов и раздвинувшему границу любимого императором эллинского мира до Памира и Инда. В связи с постоянной конфронтацией с Персией память об Александре вообще широко распространилась в Империи. При Констанции даже было составлено оригинальное произведение «Маршрут Александра», которое как бы показывало императору путь, каким он должен двигаться, чтобы уничтожить восточного соперника. У Констанция не было никакой возможности осуществить подобный план. Теперь это решил сделать Юлиан, еще в юности сравнивавший себя с Александром. Отныне во всей восточной части ойкумены должны царить римские законы, а ее землями управлять римские наместники. Эта война должна была, по мысли не только Юлиана, но и поддерживавших его кругов, покончить с персидской опасностью на Востоке. В совокупности с прошлыми победами Юлиана на Рейне и Констанция на Дунае это должно было принести Империи, а следовательно, и всей вселенной мир и спокойствие.
Уже через 10 месяцев после своего вступления в Константинополь Юлиан покинул столицу и направился в Антиохию, издавна служившую главной базой подготовки войн с Персией. Весной 363 г. его армия выступила из Антиохии и вскоре перешла через Евфрат. На пути к нему присоединились союзные арабские племена. План кампании был разработан с учетом прошлых успехов императора в войнах с германцами и особенно в гражданской войне. В соответствии с ним Юлиан после перехода через Евфрат разделил свои войска на две армии. Командующим одной армией он назначил своего родственника Прокопия, но, так как тот всю предшествующую карьеру делал на гражданской службе и, следовательно, никакого военного опыта не имел, вторым командующим стал бывший дукс Египта Себастиан. Этой армии он поручил двигаться на восток и затем соединиться с армянским царем Аршаком, сам же во главе основной части армии и большого флота, насчитывавшего не менее 100 судов, двинулся вдоль Евфрата, а затем перешел к Тигру. Для переправы флота был построен специальный канал.
Первые стычки с персами были для римлян успешными, и Юлиан подошел к Ктесифону. Под стенами персидской столицы разыгралось сражение, в котором римляне одержали победу. Однако при этом они понесли большие потери, и Юлиан счел невозможным в таких условиях решиться на штурм хорошо укрепленного Ктесифона. Он сжег почти весь свой флот, поскольку кораблям было трудно двигаться по Евфрату и Тигру, и повернул на север на соединение с армией Прокопия и Себастиана. Это явное отступление в большой степени деморализовало римскую армию. К тому же ее покинули арабы, недовольные отказом Юлиана увеличить им жалованье. Все это в совокупности, конечно же, ослабило римскую армию.
Император, двигаясь по незнакомой местности, доверился местным проводникам, которые оказались персидскими лазутчиками. Они завели армию Юлиана в засаду. 26 июня 363 г. новое сражение разыгралось в совершенно неудачных для римлян условиях. Юлиан, пытаясь вдохновить своих отступавших и в большой степени деморализованных солдат, бросился в гущу сражения и был смертельно ранен, скорее всего, копьем персидского конника или арабского воина, служившего персам, хотя среди его сторонников скоро возник слух, что роковую рану император получил от стрелы, пущенной из римского же строя воином-христианином. В ночь на 27 июня Юлиан умер, не оставив наследника. Говорили, что перед смертью он сказал: «Ты победил, галилеянин». Юлиан был последним потомком Констанция Хлора по мужской линии. С ним сошла со сцены так называемая константиновская династия.
Сыновья Константина продолжили линию, определенную их отцом. При них окончательно укрепился новый политический строй-доминат — с всевластием императора, опиравшегося на относительно разветвленную бюрократическую административную машину и армию нового типа. Полностью распространилось христианство, а Церковь фактически стала превращаться в государственный институт. Юлиан стремился преодолеть эту тенденцию политического развития Империи и возродить принципат, каким он был, как ему казалось, в «золотой век» Антонинов, однако на деле он ограничился некоторыми чисто внешними аспектами нового строя. Он отказался от пышного дворцового ритуала, сократил штат придворных и чиновников, расширил полномочия городских властей. Но главное, Юлиан решительно взял курс на устранение Церкви из политической и частично общественной жизни. Однако восстановить саму суть принципата как двуединого государственного строя он не попытался или, может быть, не успел. Сейчас трудно сказать, какие усилия предпринял бы он в этом направлении, если бы не погиб. Все его единоличное правление продолжалось всего лишь полтора года. Однако даже если бы оно длилось дольше, произвести решительный поворот Юлиан едва ли смог бы. По существу, его гибель в какой-то степени оказалась закономерной. Он попытался встать поперек идущего процесса, имевшего объективную основу. Его цель возродить давно ушедшие порядки была утопической, а попытка воплотить утопию в жизнь всегда стоит большой крови и, как правило, проваливается.