После разгрома и самоубийства Антония Октавиан еще целый год оставался на Востоке, приводя в порядок запутанные восточные дела. Так, в частности, был решен египетский вопрос: эта богатейшая страна стала личным владением Октавиана. Отныне он воспринимался египтянами как наследник прежних царей — фараонов и Птолемеев, хотя сам и воздерживался от таких сопоставлений.
Тем не менее он полностью сохранил административную и экономическую систему птолемеевского Египта, заменив только царя своим префектом. Во главе страны Октавиан поставил своего доверенного человека — Г. Корнелия Галла. Тот командовал его войсками, которые подошли к западным границам Египта, в то время как Октавиан подходил к его восточным границам. Галл был не сенатором, а всадником и управление Египтом осуществлял в качестве его префекта. Египет давно был одним из главных поставщиков хлеба в Рим и к тому же вообще славился своим богатством, и оставлять эту страну в руках сената и его промагистратов Октавиан, но-видимому, не хотел[19]. Кроме того, он явно боялся, как бы наместник Египта не использовал богатства этой страны для выступления против него, как это сделал Антоний. Недаром он даже запретил сенаторам посещать Египет.
С этого времени во главе Египта стояли не проконсулы или легаты сенаторского ранга, а всаднические префекты, что не мешало им командовать довольно значительной армией, сосредоточенной в долине Нила. В остальном в стране была почти полностью сохранена старая административная система, возглавляемая теперь не царем, а римским префектом. Египтяне спокойно приняли новый порядок. Нового владыку они порой именовали Фараоном Цезарем. В то же время Октавиан стремился уничтожить все следы деятельности Антония и Клеопатры. Распоряжения Антония о расширении владений египетской царицы и ее сыновей были, естественно, отменены. Некоторые местные правители, поддерживавшие Антония, были смещены, но другие, особенно те, кто сумел вовремя переметнуться на сторону победителя, не только остались на своих местах, но иногда и расширяли свои владения. К последним принадлежал, например, иудейский царь Ирод. Критские города, перешедшие на сторону Октавиана еще до битвы при Акции, были объявлены свободными, а Спарта, также еще до Акция поддержавшая Октавиана, была вознаграждена увеличением своей территории. Вознаграждены были и некоторые греческие города Малой Азии.
На о. Самос Октавиан принял свое пятое консульство. Там же он получил известие о почестях, которые на первом заседании этого года даровал ему сенат. В частности, ему было дано право использовать слово «император» в качестве постоянного преномена. Фактически и раньше на его монетах появлялась легенда IMPERATOR CAESAR, но теперь такое использование почетного титула в качестве личного имени было полностью легализовано. И только в августе 29 г. до н. э. он прибыл в Италию. На пути в Рим он некоторое время провел в обществе Вергилия, читавшего ему только что законченные свои «Георгики». Затем он все же появился в столице. Подражая тройному триумфу Цезаря 17 лет назад, 13, 14 и 15 августа Октавиан отпраздновал три триумфа подряд: за победы в Иллирии в 35–34 гг., при Акции и над Египтом. В триумфальной колеснице рядом с ним ехали его племянник Μ. Клавдий Марцелл и пасынок Тиб. Клавдий Нерон. Октавиан явно подчеркивал значимость своей семьи для государства. По случаю триумфа были устроены грандиозные гладиаторские игры и травля зверей, а каждый гражданин получил по 400 сестерциев из добычи Октавиана. Затем он освятил построенный храм божественного Юлия на форуме, а на другом конце того же форума — Юлиеву курию для заседания сената. В обоих случаях речь шла о прославлении приемного отца римского правителя, а также напоминании о божественном происхождении всего рода Юлиев. Еще раньше в знак наступления эры мира был закрыт храм Януса, который открывался только тогда, когда хоть в одном уголке мира римляне вели войну. И хотя фактически римские войска в Испании и на Балканах продолжали вести военные действия, этому не стали придавать значения, всячески подчеркивая наступление вместе с победами Октавиана эры мира.
В том же 29 г. Октавиан получил цензорские полномочия (potestas censoria) и, став вновь консулом в 28 г. вместе с Агриппой, провел с ним ценз, не проводившийся уже давно. Сама церемония символизировала возвращение к нормальному образу жизни и обычному порядку после хаоса недавних лет. С другой стороны, Октавиан использовал проведение этого ценза также для чистки сената, изгнав оттуда многих бывших сторонников Антония и введя своих приверженцев. Одновременно он решал армейскую проблему, произведя грандиозную демобилизацию армии, численность которой в условиях наступившего мирного времени была чрезмерна. Богатейшая египетская добыча позволила ему сделать это безболезненно и наделить ветеранов не только деньгами, но и землей. Позиционируя себя не как вождя победившей партии, а как главу всего римского народа, он приравнял бывших солдат Лепида и Антония к своим собственным. 1 января 27 г. Октавиан вместе с Агриппой в седьмой раз стал консулом (для Агриппы это было третье консульство).
Все это время, по-видимому, было заполнено размышлениями Октавиана и его ближайших друзей и сторонников об очень важной проблеме — проблеме юридического оформления власти Октавиана. Положение было, действительно, довольно затруднительным. Конечно, вся власть находилась в руках Октавиана, и никто в этом не сомневался. Он уже имел ряд полномочий, в том числе часть трибунских (право помощи), и связанную с ними неприкосновенность. Особое положение Октавиана в данном плане было подчеркнуто и тем, что она распространялась не только на него, но и на его жену Ливию и сестру Октавию. Высшую гражданскую власть он осуществлял в качестве консула, однако сколько можно было удерживать фактическую власть, оставаясь лишь в должности ежегодно переизбираемого консула, было неясно. К тому же такое положение грозило в будущем различными осложнениями: никто не мог гарантировать, что не появится какой-либо деятель, кто при возникновении подходящих возможностей решится бросить вызов кандидатуре Октавиана. Кроме того, консульство было коллегиальной магистратурой, и формально Октавиану приходилось делить власть со своим коллегой. Став консулом в 28 г. до н. э., он всячески подчеркивал, что полномочия его и Агриппы равны. И для того, чтобы фактически властвовать, было необходимо избирать коллегой абсолютно верного человека, что не всегда было возможно.
Восстанавливать старый республиканский строй в его полном объеме и, следовательно, уйти в частную жизнь Октавиан, разумеется, не желал: не для этого он столько лет боролся за единоличную власть в государстве. Да и большинство граждан этого явно не хотело, ибо не без основания боялось возобновления бесконечных политических раздоров и интриг и, что еще хуже, кровавых гражданских войн. Объявить себя диктатором Октавиан не мог, ибо диктатура была ликвидирована законом Антония в 44 г. до н. э., и отменять его он не хотел, ибо позиционировал себя как законопослушного гражданина. Не менее важным было то, что в общественном сознании диктатура прочно приобрела отрицательную коннотацию. Римское общество устало от диктатур и непризнания законов. Диктатура Суллы ассоциировалась с террором, Цезаря — с разрывом с республиканскими традициями. Ни той ни другой ассоциации Октавиан в применении к своей власти иметь не хотел. Даже много позже, когда его настойчиво призывали стать диктатором, он решительно отказывался от этого.
Стать царем Октавиан тоже не мог, потому что это противоречило основам римской ментальности. К тому же он прекрасно помнил, чем закончилось для Цезаря кокетничанье с царской диадемой. Может быть, Октавиан до сих пор все еще считался триумвиром? Хотя ни одного из его коллег по триумвирату уже не было на политической сцене, должность вполне могла сохраниться. Правда, он утверждал, что триумвиром был 10 лет, а это означает, что этот пост он оставил еще в 33 г. до н. э., а также, что до 27 г. до н. э. власть в республике находилась в его руках, а юридической формой такой власти, пожалуй, могла быть только власть триумвира[20]. Но в любом случае эта должность, как и диктатура, считалась чрезвычайной и вызывала неприятные ассоциации с террором и насилиями конца 40-х — первой половины 30-х гг. Недаром, вернувшись в Рим, Октавиан официально отменил незаконные акты, принятые в свое время триумвирами. Другой легальной формой власти было «всеобщее согласие» (consensus universorum), под которым, видимо, подразумевалась данная ему недавно присяга, и действие ее никто не отменял. В 28 г. Октавиан ввел должность префекта эрария, отдав государственную казну под его прямой контроль.
Все это время в римском и провинциальном обществе велась активная пропаганда с целью показать, что Октавиан спас государство от хаоса и насилий и дальнейшая судьба республики зависит исключительно от сохранения им высшего положения в государстве. Монеты этого времени подчеркивали две темы, тесно связанные друг с другом, — победы Октавиана и принесенный ими мир. Фигуры Виктории, иногда с шаром, символизирующим власть над всем миром, Рах — Мира, Salus — Спасения часто украшают монеты Октавиана. Еще одна важная тема октавиановской чеканки — восстановление свободы. Октавиан предстает как vindex libertatis populi Romani (vindex — это заступник, поручитель, а иногда и мститель). Теперь таковым предстает Октавиан. Он отомстил за поруганную свободу римского народа и стал не только ее защитником, но и поручителем, что она никогда больше у народа отнята не будет. В честь побед Октавиана была воздвигнута арка с надписью «Сохраненная республика».
Свою долю в эту пропаганду вносили поэты. Недаром Октавиан встретился с Вергилием даже раньше, чем прибыл в Рим. Вергилий, Гораций и другие поэты с восторгом и искренне воспевали принесенное Октавианом возвращение к миру и спокойствию, явно выражая этим и общественное мнение. Римское общество не видело никаких других гарантий невозвращения к хаосу гражданских войн, кроме власти Октавиана. Выражением этого чувства стало, в частности, постановление сената, принятое в 30 г. до н. э., объявить день рождения Октавиана счастливым днем, а Антония — несчастливым[21]. Однако одного этого убеждения для увековечивания власти было мало. Октавиан не мог не понимать, что общественное мнение переменчиво, и не помнить, что неопределенность юридического положения Цезаря и отсутствие названия установленного им режима сыграли свою роль в его убийстве.
В 29 г. до н. э. произошло важное событие, по-видимому, активизировавшее поиски Октавианом новых позиций, которые укрепили бы и, что очень важно, юридически закрепили его власть. В это время его бывший коллега по консульству предыдущего года Μ. Лициний Красс, внук бывшего друга и соратника Цезаря, члена первого триумвирата, в качестве проконсула Македонии одержал блестящие победы над варварами, причем сам убил вождя бастарнов Дильдона. Это давало Крассу основание провозгласить себя императором, получить триумф, а также посвятить снятые с варварского вождя доспехи в храм Юпитера Феретрия, став всего лишь четвертым римлянином, получившим такое право (первым в этом ряду стоял Ромул). Все это делало Красса опасным соперником Октавиана. К тому же в его распоряжении находилась довольно значительная армия, а сам он пользовался популярностью среди населения балканских провинций. Октавиан проявил чудеса изворотливости, чтобы не дать Крассу ни получить титул императора, ни посвятить вражеские доспехи в храм. Возможно, что единственным юридическим обоснованием этого действа были сохраненные еще Октавианом полномочия триумвира, если они действительно сохранились. Правда, в триумфе отказать Крассу он не смог, но состоялся он только летом 27 г., когда политическая обстановка в государстве радикально изменилась.
Все это явно обсуждалось Октавианом в тесном кругу его друзей и ближайших соратников (и вероятнее всего, не единожды) и имело место в 29 г. до н. э., т. е., видимо, сразу после его возвращения в Рим. Дион Кассий, рассказывая об этом обсуждении, вкладывает в уста Агриппы мнение о необходимости вернуться к республиканской и демократической форме правления, существовавшей до гражданских войн, а Меценату приписывает заявление о полезности монархии как таковой. Сейчас принято, что историк первой четверти III в. на деле изложил идеологические концепции своего времени. Но если это и так (что вполне вероятно), то все-таки опирался он на традицию о действительных спорах, которые шли в окружении Октавиана. А они не могли не идти, поскольку положение было совершенно новым и необычным, и каково будет политическое развитие римского государства, было неясно. Едва ли обсуждение ограничилось только 29 г. Не исключено, что и в следующем году разрабатывался план будущих действий. В конце концов такой план появился. Был он плодом единоличного решения Октавиана или результатом «мозгового штурма» вместе с соратниками (что кажется более вероятным), не так уж важно. Во всяком случае Октавиан не только участвовал в разработке плана, но и принимал, разумеется, окончательное решение. По-видимому, в начале 27 г. до н. э. он в основном был составлен[22].
13 января 27 г. до н. э. Октавиан в качестве консула созвал сенат и выступил с большой речью. Прежде всего он дал отчет о своей прежней деятельности, всячески возвеличивая свои заслуги перед республикой, особенно подчеркивая спасение государства от гражданских войн. Затем он, ссылаясь на тяготы верховной власти, объявил об отказе от нее и возвращении в частную жизнь. Небольшая группа сенаторов была уже посвящена в план Октавиана, для остальных же его речь стала полной неожиданностью. Несомненно, такая неожиданность тоже входила в план: она явно должна была предупредить возможное использование ситуации замаскированными противниками. В результате речь вызвала переполох в сенате, на который эта тщательно спланированная комедия была явно рассчитана. Перед многими присутствовавшими во весь рост встал призрак новой гражданской войны. И в самом сенате, и за его пределами еще живы были люди, помнившие отречение от власти Суллы 52 года назад, когда вслед за этим Рим вступил в полосу новых и еще более ужасных раздоров и гражданских войн. И сенат упросил Октавиана не бросать государство, а когда тот якобы вынужденно согласился на это, ему в благодарность (по-видимому, это уже было согласовано с теми «немногими» сенаторами, что были в курсе октавиановского плана) была предоставлена власть над рядом провинций. Они были разделены таким образом, что подавляющая часть армии стояла в тех из них, которыми распоряжался Октавиан, и это давало ему возможность противодействовать любому посягательству на его власть. Повторение случая с Крассом было теперь исключено.
Важен еще один аспект. В качестве наместника провинций Октавиан получает полномочия проконсула, но имеет право осуществлять их, не выезжая в провинции, а посылая туда своих легатов. В принципе, это право имел в свое время Помпей, но, в отличие от него, Октавиан становился проконсулом, не переставая быть и консулом. Сосредотачивая в своих руках и консульскую, и проконсульскую власть, он, таким образом, резко поднимался над всеми остальными властями, в том числе и над своим коллегой по консульству, ибо тот обладал высшей властью только в Риме, а Октавиан — ив провинциях. Официально он принял эти полномочия временно, на 10 лет, но потом они ему не раз продлевались и фактически стали пожизненными.
Так как 14 января считалось несчастливым днем, ибо это был день рождения Антония, в этот день никакие заседания не проводились. Но уже 15 января[23] на заседании сената Октавиану были дарованы различные почетные награды, такие как право вывесить над дверями своего дома дубовые ветви, золотой щит с перечнем его добродетелей и новое имя — Август. Предложение о присвоении Октавиану этого имени сделал Л. Мунаций Планк, являвшийся видным политическим и военным деятелем предшествовавшего времени. В 27 г. до н. э. ему было около (или немногим больше) 60 лет. За эти годы он успел побывать приятелем Цицерона и соратником Цезаря, после убийства последнего выступил на стороне Антония и был его верным сподвижником. Но в лагере Антония он принадлежал к тем его сторонникам, которые были недовольны все большим влиянием на него Клеопатры, и вместе со своим племянником Μ. Тицием перебежал к Октавиану, раскрыв тому содержание завещания Антония. Этот поступок Планка и его племянника в огромной степени помог Октавиану поднять волну возмущения Антонием и Клеопатрой в римском общественном мнении и представить борьбу за власть как войну за честь римского имени против «египетского чудовища» и римлянина, изменившего отечеству под влиянием этого чудовища. Теперь Планк оказал Октавиану новую и тоже весьма важную услугу, став инициатором присвоения ему нового имени. О значении этого имени речь пойдет позже, а пока надо отметить, что это новое и необычное имя поднимало его носителя над остальными гражданами. С тех пор он обычно именуется Цезарем Августом или просто Августом, и под именем Августа он вошел в историю. Все эти решения сената, вероятнее всего, были затем одобрены народом, принявшим соответствующие законы (или закон). И наконец, в это же время он становится принципсом.
Еще в 28 г. Октавиан, как уже говорилось, произвел пересмотр списка сенаторов (lectio senatus), в результате которого их число было сокращено с 1 тыс. до 800 (позже оно еще более сократилось и составило 600 человек), и был составлен новый список, в котором будущий Август стоял первым. Таким образом, он стал princeps senatus, т. е. первым сенатором, имеющим право первого выступления и голосования. Это давало ему возможность фактически контролировать ход заседаний и постановления сената, но, что, может быть, было не менее важным, придавало самой его фигуре еще больший авторитет в глазах общественного мнения.
В Риме издавна существовало понятие человека, в том или ином отношении первенствующего. Такой человек и был принцепсом, но обычно это положение было связано с конкретной сферой деятельности. Был принцепс сената, но был и принцепс общины или той или иной коллегии. Во время гражданских войн создается представление о деятеле, который в силу своего авторитета будет руководить государством и выведет его из хаоса, стабилизирует его внутреннее состояние и обеспечит его внешнюю безопасность. Иногда такой человек называется принцепсом без всякого дополнительного определения. Вот теперь, после 27 г. до н. э., таким принцепсом становится Август. В первое время его еще воспринимали как одного, хотя и самого авторитетного и важнейшего, из принцепсов, но уже скоро он стал таким единственным. Можно говорить, что именно с 27 г. до н. э., а не с 31-го или 30-го официально возникает новый государственный строй — принципат.
В 23 г. до н. э. появляется первая опасность для новой власти — возникает заговор, в котором, как кажется, принял участие коллега Августа по консульству А. Теренций Варрон Мурена[24]. Это был трудный год. Резко снизилось поступление зерна в Рим, что вызвало если не голод, то определенное недоедание, следствием чего явилось, разумеется, недовольство властью. Август был вынужден из собственных средств произвести большую раздачу хлеба, превышавшую обычную норму. По некоторым подсчетам, зерно получили не менее 250 тыс. человек. Мурена вполне мог воспользоваться этими обстоятельствами, чтобы попытаться свергнуть Августа и установленный им режим[25]. В заговоре приняли участие оставшиеся республиканцы и некоторые бывшие сторонники Августа, недовольные выдвижением им на первый план своего племянника Марцелла, человека еще очень молодого и не имевшего никаких заслуг. Мурена был родственником Мецената (братом его жены), и можно было подозревать вовлечение в заговор людей из ближайшего окружения принцепса. Заговор был раскрыт, его участники были наказаны или вынуждены покончить с собой, Мурена на посту консула был заменен Гн. Кальпурнием Пизоном. Стремились заговорщики восстановить республику или только заменить главу государства, неважно. Заговор показал, что новый режим еще недостаточно защищен против возможных на него покушений. Еще раньше Август усомнился в преданности префекта Египта Галла, который после своих побед в южной части страны позволил себе чрезмерность почестей и поэтому становился опасным. Опасность была тем большей, что Египет становился главной хлебной базой Рима, и его правитель имел все шансы поставить столицу, да и всю Италию, на грань голода. Случай с Галлом показал, что даже самые, казалось бы, преданные люди могут стать опасными.
Еще большее влияние оказала тяжелая болезнь Августа, во время которой он находился на грани смерти. Думая, что уже умирает, он передал свое кольцо с печатью Агриппе, а своим формальным наследником назвал своего племянника Μ. Клавдия Марцелла, сына своей сестры Октавии от первого брака, которому еще не исполнилось и 20 лет. Он еще раньше обратил внимание на юношу и делал на него ставку в политической игре. Так, в 39 г. до н. э., когда Марцеллу было всего три года, он помолвил его с дочерью Μ. Антония. Октавиан и Антоний скоро снова поссорились, так что из этого ничего не вышло, но отношение будущего Августа к своему племяннику как к орудию политической борьбы характерно. И в дальнейшем он все более рассматривал племянника как возможного преемника. Отправляясь в 27 г. до н. э. в Испанию, он взял с собой и Марцелла (как и пасынка Тиберия). Может быть, он следовал в этом Цезарю, который в свое время, тоже отправляясь в Испанию, взял с собой его, Гая Октавия, о котором как о наследнике диктатора еще никто и не думал. В результате Агриппа и Марцелл оказались соперниками, и чем это в будущем могло бы закончиться в случае действительной смерти принцепса, было совершенно неясно. Но Август выздоровел, а Марцелл в этом же году умер. Надо было принимать меры, которые сохранили бы установленный режим в случае смерти Августа и отсутствия человека, равного ему по авторитету.
Были ли новые меры задуманы еще до 13 января 27 г. до н. э. во время обсуждения планов, сказать трудно. Вообще-то, это не невозможно. Будучи еще Октавианом, а затем и Августом, претендент на власть, а потом ее обладатель умел просчитывать свою деятельность на много ходов вперед и не торопился сделать все сразу, выжидая для совершения каждого шага наиболее подходящий для этого момент. Новый строй он создавал постепенно, чтобы у граждан не возникло ощущения государственного переворота. Римляне вообще были людьми весьма и весьма консервативными. Недаром в латинском языке «переворот» называется res novae — новые дела, что в первую очередь подчеркивает новизну совершенного акта. Август никак не хотел, чтобы его ассоциировали с инициатором переворота, поэтому не исключено, что он заранее разработал план постепенного расширения своей власти, а тяжелая болезнь и ее счастливый исход лишь ускорили проведение его (или значительной его части) в жизнь. Возможно, однако, что, действительно, болезнь, которая во весь рост поставила вопрос о будущем государства, толкнула Августа на проведение новых мер по укреплению режима.
Как бы то ни было, в 23 г. до н. э. был принят ряд решений сената, вероятно, ратифицированных соответствующими законами. Прежде всего Август получил трибунскую власть. Часть трибунских полномочий он получил еще в 36 г. до н. э., приобретя этим присущую трибунам неприкосновенность. В 30 г. до н. э. эти полномочия были еще более расширены, и будущий Август приобрел «право помощи», дававшее ему формально выступать защитником народа против возможного произвола того или иного магистрата. Наконец, теперь трибунская власть Августа стала полной. Правда, она была не пожизненной, а ежегодно должна была возобновляться, но это не меняло ее сути и значения. Данный акт был чисто формальным, но придавал принцепсу некий республиканский ореол. Новое принятие трибунских полномочий 10 декабря каждого года обставлялось как празднество, подчеркивавшее обновление доверия римского народа и его богов к правителю государства. Соответствующая церемония давала Августу (а позже и всем его преемникам) повод еще раз напомнить римскому народу, кто является его защитником. Наряду с трибунской властью Август получил право доклада сенату по любому делу даже в том случае, если он не будет консулом, а это давало ему возможность проводить через сенат любые угодные ему решения. Окончательно была оформлена пожизненная проконсульская власть, которую он отныне сохранял, находясь в Риме, и при этом она объявлялась большей, чем власть других проконсулов, и, следовательно, распространялась на наместников сенатских провинций. Таким образом, Август получил высший империй над всем государством. Трибунские полномочия давали ему практически неограниченную власть над гражданами, магистратами и сенатом, а высший империй — над всеми солдатами и провинциалами. Соединение трибунской власти и высшего империя и фактическая их пожизненность ставили Августа намного выше всех остальных властных институтов.
Позже полномочия Августа были еще более расширены. Так, в 19 г. до н. э. он получил право надзора за нравами, что давало ему возможность установить фактический контроль за жизнью не только сенаторов, но всех граждан. Именно на основании этих новых полномочий Август провел в 18 и 17 гг. до н. э. ряд законов, относившихся к структуре общества, о которых пойдет речь позже. В том же 19 г. он получил пожизненный консульский империй. Теперь и не будучи консулом, Август приобрел право на постоянное курульное кресло в сенате и свиту из двенадцати ликторов, а главное — возможность полного и официального контроля за деятельностью консулов и осуществления высшей власти в Риме и Италии в качестве обладателя imperium domi, ибо в империи Августа, как это было и в досулланское время, были объединены оба аспекта.
В 12 г. до н. э. умер Μ. Эмилий Лепид, бывший союзник, а затем враг будущего Августа. Он, несмотря на свою опалу, до конца носил титул верховного понтифика, ибо этот пост считался пожизненным, и Август не хотел столь явно нарушать обычай. После смерти Лепида он «избирается» верховным понтификом и в качестве такового отныне возглавляет всю культовую систему государства. Еще в 29 г. до н. э. Октавиан получает особые полномочия в жреческой сфере. Теперь он становится главным толкователем религиозного права — fas и единственным источником всякой сакральной легитимности. Все эти и другие полномочия дополняли прежние и расширяли юридическое поле действий Августа, но не имели того принципиального значения, как те, что он получил в 27 и 23 гг. до н. э. Именно тогда фактически был создан и юридически оформлен новый политический строй — принципат.
Новый режим подавался обществу как «восстановленная республика». Август утверждал, что в 27 г. до н. э. он передал государство из своей власти во власть сената и народа. Официально объявлялось о восстановлении законности, свободы и добрых старых нравов. Частично можно с Августом согласиться. После смут и гражданских войн государство возвращалось к нормальной жизни. И все же в этом утверждении была изрядная доля сознательного лицемерия, присутствовавшего в обоих компонентах названия нового режима. Оставаясь официально субъектом «общего дела», т. е. республики, римский народ на деле все больше лишался своих политических прав и полномочий, полностью находившихся в руках принцепса. Еще лицемернее было говорить о «восстановлении», ибо оно подразумевало возрождение старых порядков и норм во всем их объеме. На деле же был создан новый политический строй. И все же официальное название режима определяло курс правительства. Теперь всякое сомнение в восстановлении свободы и возрождении «нравов предков» могло рассматриваться (а порой и рассматривалось) как государственное преступление.
Важен еще один момент. Название режима подчеркивало тесную преемственность нового строя с ранее существовавшим. Именно поэтому новый повелитель Рима отказался от должностей, которые были заново изобретены для него или откровенно порывали с традициями республики, таких как куратор законов и нравов или пожизненный консул. Отказался Август, как уже говорилось, и от диктатуры. Среди его титулов и полномочий практически не было ничего, что в том или другом виде не существовало до него. Даже разнообразные «заботы», какие брал на себя принцепс, время от времени поручались тем или иным деятелям и в республиканскую эпоху. Непрерывность существования римского государства, т. е. республики римского народа квиритов, таким образом, не только сохранялась, но и акцентировалась. Никакого перерыва в развитии государства официально не произошло, наоборот, после смут и гражданских войн установился мир, позволивший возродить республику.
Старые республиканские органы власти не были ликвидированы. «Восстановление республики» в 27 г. до н. э. привело и к официальному возвращению ко всем регулярным государственным институтам. Сохранились комиции, в том числе выборные, и перед выборами Август, как простой гражданин, ходил по трибам или центуриям, агитируя за своих кандидатов. Правда, он имел право рекомендации, и его кандидаты должны были баллотироваться первыми, что полностью гарантировало их избрание. Однако как кажется, принцепс предлагал своих кандидатов не на все имевшиеся вакансии, и при выборах на должности, на которые Август своих кандидатов не предлагал, они были относительно свободными, особенно в то время, когда император считал свои позиции прочными.
Вспыхнувшие беспорядки побудили Августа принять новые меры. В 5 г. н. э. была создана особая комиссия из сенаторов и наиболее видных всадников, заранее рассматривавшая все кандидатуры, предлагаемые комициям. Но это не помешало, например, в 11 г. н. э. на выборах преторов развернуться такой ожесточенной борьбе между 16 кандидатами на 12 мест, что Август предпочел признать преторами всех кандидатов. Порой во время предвыборной кампании и в ходе выборов, как и в республиканские времена, допускались различные злоупотребления, так что Август был вынужден издать закон о наказаниях за такие деяния. В самых крайних случаях он нарушал принятые нормы и сам непосредственно назначал магистратов, но это было чрезвычайно редко. Принцепс все же предпочитал придерживаться официальных формальных рамок.
Еще важнее было сохранение сената. Конечно, этот орган оказался под постоянным контролем принцепса, который трижды устраивал там «чистку», под разными предлогами устраняя неугодных. В ходе гражданских войн и репрессий, особенно во времена второго триумвирата, многие представители старой знати были уничтожены. Август использовал это обстоятельство для ввода в сенат не только своих офицеров, как это делали Сулла и Цезарь, но и выходцев из италийских муниципиев, своим положением полностью обязанных принцепсу. Началось постепенное изменение состава сенаторского сословия, в котором пока очень медленно, но все же начали играть определенную роль представители италийской знати. Но сам сенат все же существовал. При том что императорский бюрократический аппарат только еще формировался, наличие сената и подчиненного ему республиканского аппарата было необходимо. Из числа сенаторов комплектовались и высшие должности императорского аппарата. Не менее, а психологически и политически и более важным было то, что новый строй выступал как продолжавший непрерывность истории римского государства, а олицетворением этого государства и этой непрерывности являлся сенат. Официально он оставался высшим органом, хотя реально подчинялся императору. И если раньше сенат собирался на свои заседания только по решению магистратов, особенно консулов, то Август установил жесткое правило: регулярные заседания сената должны были проходить дважды в месяц, а чрезвычайные собираться по мере необходимости. Был определен кворум в 200 сенаторов для каждого заседания. Это урегулирование процедуры специальным законом должно было укрепить авторитет сената как высшего органа государства. Чтобы избавить покорный ему сенат от всякого контроля со стороны общественного мнения, Август отменил установленную Цезарем публикацию отчетов о сенатских заседаниях. Между двумя силами существовал негласный договор: император уважал сенат, оставляя ему определенную долю власти и авторитета, а сенат не мешал императору в управлении государством. Каждая из этих двух сил обладала своим кругом власти. Сенат управлял сенатскими провинциями, осуществлял руководство государственной казной — эрарием[26], через магистратов — консулов, преторов, эдилов и др. — занимался конкретными делами государственного управления. Сенаторы занимали некоторые высокие, а главное — почетные должности и в императорском аппарате, как, например, пост префекта Города. Сенат обладал судебными функциями, как и раньше, принимал и выслушивал посольства, принимал постановления (сенатусконсульты) по самым разным вопросам. Так, в 13 г. до н. э., когда Августа не было в Риме, сенат принял постановление, согласно которому всадники, не имевшие имущественных обязательств и не находившиеся под судебным преследованием, могли стать членами коллегии вигинтивиров. Это были младшие магистраты, занимавшиеся различными вопросами, в том числе подготовкой выборов или чеканкой монет. Так как вигинтивират являлся низшей ступенью в сенаторской карьере, то доступ в эту коллегию давал возможность всадникам становиться сенаторами. Август поднял значение сенатусконсультов, не только приравнивая их к законам, принятым комициями, но иногда ставя их выше. Например, одно из сенатских постановлений, принятое в 4 г. до н. э., исправляло Юлиев закон о вымогательствах, передав разбор таких дел специальной сенатской комиссии из пяти человек. Официально все это сенат мог делать по собственной инициативе, хотя чаще всего лишь выполнял поручения Августа. Впрочем, тот, если считал необходимым, мог и непосредственно вмешиваться в эти полномочия сената. Так, во время разбора дела проконсула Азии Л. Валерия Мессалы Волеза, обвиненного в чрезмерной жестокости по отношению к провинциалам, принцепс направил в сенат специальное послание, в котором настаивал на жесткости наказания Волеза. И сенат, естественно, исполнил это требование. Император, опираясь на армию и новый государственный аппарат, управлял непосредственно империей, используя при этом широкий круг своих полномочий, но время от времени демонстративно отчитываясь перед сенатом и получая от него свои полномочия. Сенат, таким образом, занял определенное место в административной системе, созданной Августом.
Какова же была власть Августа? Тремя китами, на которых она покоилась, были империй, potestas и auctoritas. Позже преемник Августа Тиберий во время начального, «либерального» периода своего правления так определял свое положение: «Для рабов я — господин (dominus), для солдат — император, для сената и граждан — принцепс». Империй, таким образом, в глазах римлян распространялся только на военную сферу полномочий правителя, в то время как potestas определяла его гражданскую власть. На деле строгого разграничения этих понятий не существовало. И императорские, и «потестарные» полномочия Августа перекрывали друг друга.
В течение нескольких лет Август был консулом, возглавляя административную систему государства. В 23 г., будучи консулом в одиннадцатый раз, он в середине года снял с себя консульские полномочия и отказался выдвигать свою кандидатуру на следующий год. После этого только дважды, в 5 и 2 гг. до н. э., Август снова занимал этот пост. И оба раза это было связано с усыновленными им внуками Люцием и Гаем Цезарями. В 5 г. Люций, а во 2 г. Гай надели мужскую тогу и получили различные почести как будущие наследники Августа. И принцепс явно хотел, чтобы эти торжественные акты были совершены при его консульстве. Последнее консульство Августа могло быть связано еще с одним событием — освящением храма Марса Мстителя, воздвигнутого в ознаменование мщения за убийство Цезаря. Освящением храма и последним своим консульством Август как бы подводил черту под междоусобной борьбой и высшими полномочиями, в условиях этой борьбы постоянно продлеваемыми. Но вместо консульства он получил пожизненную проконсульскую власть, дававшую ему верховные полномочия в провинциях и армии и как бы закреплявшую его положение как императора. Важны еще два обстоятельства. Во-первых, его проконсульская власть являлась большей, т. е. высшей, по отношению к другим проконсулам, что заставляло последних подчиняться Августу. Во-вторых, она была не временной, а постоянной, причем он ее не слагал, находясь в Италии и даже в Риме, что давало ему возможность командовать войсками в столице.
Очень важное место в системе полномочий Августа занимала трибунская власть. По закону трибуном мог быть только плебей, но римляне придумали чисто юридическую фикцию, что власть может быть отделена от ее носителя (такой «фокус» был проделан уже для Цезаря). И вот отделенная от личности конкретного трибуна трибунская власть была передана Августу, который официально возобновлял ее ежегодно. Эта власть делала фигуру принцепса священной и неприкосновенной, давала ему в руки «право помощи», практически превращая плебеев чуть ли не в его клиентов, а главное — официально позволяла ему отменять любые не понравившиеся ему распоряжения магистратов. Наряду с ним избирали десять обычных трибунов, но августовская трибунская власть считалась высшей и по отношению к ним, их коллегой принцепс не считался, так что на него возможности трибунского вмешательства не распространялись, а он мог отменить решение любого трибуна. Таким образом, Август получил юридически безупречную возможность полного контроля над любым органом власти. Кроме того, в качестве обладателя трибунской власти он приобрел право предлагать любые законопроекты непосредственно народу, минуя сенат, что давало ему еще больше возможностей действовать относительно самовластно. А «священная неприкосновенность» трибуна делала любое покушение на личность Августа не только государственным, но и религиозным преступлением. Официально такая неприкосновенность распространялась на жену и сестру Августа, а фактически и на всю его семью. Это поднимало правящую семью над всем остальным обществом. И сам Август, и позже его преемники, сигнализируя обществу, кто будет наследником власти, давали предполагаемым наследникам именно трибунские полномочия.
Август принял, как уже упоминалось, «заботу о нравах и законах» (эти функции были важнейшими в полномочиях цензора). Теперь принцепс не только надзирал за моральным климатом в государстве и издавал соответствующие распоряжения, но и на законном основании мог проводить «чистку» сената и не допускать на должности лиц, ему неугодных и поэтому обвиняемых в моральной недостойности (правда, надо отметить, что Август пользовался этим крайне редко).
«Забота о нравах» была лишь одной из «забот», принятых на себя Августом. Такие «заботы» (curae) становятся важной частью его полномочий. Он «заботился» о снабжении Рима, раздаче продовольствия римским беднякам, об общественных работах, о дорогах, порядке в Риме и т. д. Для конкретного выполнения этих дел он назначал специальных кураторов, которые несли ответственность в конечном счете перед ним, но никак не перед сенатом или магистратами.
Еще до начала войны с Антонием и Клеопатрой будущий Август принял присягу не только от воинов, но и от всех жителей Италии и западных провинций. После победы над Антонием она была распространена и на восточные провинции. Принятие присяги делало всех жителей Римской империи (кроме, разумеется, рабов, которые были собственностью своих хозяев) клиентами Августа. Кроме того, сенат отдельно принял присягу на верность всем распоряжениям Августа.
Все провинции были разделены на сенатские и императорские. Первые по-прежнему находились в ведении сената, направлявшего туда проконсулов сроком на один год из числа тех, кто был консулом не менее пяти лет назад. Императорскими провинциями управлял принцепс. При этом он мог не выезжать в провинции, а оставаться в Риме, посылая для непосредственного управления своих представителей — легатов. Обычно они были из числа сенаторов и тоже бывшие консулами, но это было обычаем, а не законом. Главное же, что эти легаты подчинялись непосредственно императору, а не сенату и отправляли свою должность неопределенное время, пока это было угодно принцепсу. Обладая большей проконсульской властью, чем обычные проконсулы, Август мог отдавать распоряжения и последним, вмешиваясь, таким образом, в дела и сенатских провинций. В менее значительные провинции он отправлял своих уполномоченных более низкого ранга, обычно из числа всадников — прокураторов. Провинции были разделены так, что почти все те, где стояли войска, переходили к императору. Исключением была только Африка с одним легионом, остававшаяся сенатской. Разделение не было окончательным (при надобности провинции могли менять свой статус и границы), но разделение на две группы оставалось неизменным. Образовывавшиеся позже провинции сразу же становились императорскими.
По отношению к Италии и Риму, которые не были провинциями, Август проконсулом не был, хотя и оставался в этой должности, находясь на Апеннинском полуострове. Но он не раз то брал на себя заботу о снабжении хлебом или водой, то устраивал различные игры, принимал меры по обеспечению порядка в Италии и столице.
Являясь наместником многих провинций и командующим всей римской армией, Август имел право на телохранителей, а так как постоянно он жил в Риме, то и они находились там же. Так возникли преторианские когорты, или, как обычно их называют историки, преторианская гвардия. Впервые в Риме появился постоянный военный гарнизон, подчинявшийся только императору, а не сенату или другим магистратам. При Августе эти когорты не были собраны воедино, и часть их располагалась за городом, но само наличие войск обеспечивало власть принцепса. Во 2 г. до н. э. были назначены два префекта претория, т. е. командира преторианской гвардии. Как осуществлялось командование этими частями ранее, неизвестно. И вполне может быть, что ими командовал император. Преторианцы, однако, были не единственными войсками в Риме. Для обеспечения порядка в городе были созданы городские когорты (нечто вроде полицейских сил), а для тушения многочисленных пожаров — пожарные когорты. И все они тоже были вооружены. Все они обеспечивали власть принцепса.
Разумеется, исполнять все свои многочисленные обязанности в одиночку Август не мог. Возник «совет принцепса». Вообще-то, в римском обычае было принятие решений после совета с близкими, друзьями, иногда юристами. Тем более это было характерно для политических деятелей. Вокруг них формировался круг ближайших соратников, чьи советы могли приниматься во внимание. Круг таких советников образовался и при Октавиане, и в него, несомненно, входили Агриппа и Меценат. Однако теперь создание специального совета официализировалось. В него входили консулы (или один консул, если другим был Август), по одному представителю от каждой магистратуры и 15 сенаторов, выбранных по жребию. Решения этого совета приравнивались к постановлениям сената. Фактически был создан еще один орган власти наряду с сенатом.
Кроме этого, была создана целая сеть должностей для выполнения конкретных задач. Во главе Рима стоял префект Города[27], в его распоряжении находились городские когорты, и он отвечал за порядок в столице, а позже — ив его ближайшей округе. Раздачей и заготовкой продовольствия непосредственно занимался префект анноны. Поскольку Египет, скорее всего, стал личным владением Августа, он стал посылать туда своего префекта. Управление владениями императора и некоторые иные поручения выполняли прокураторы. Префект Города и некоторые другие префекты были сенаторами, остальные префекты и прокураторы, управлявшие не очень значительными провинциями, — всадниками, а все другие прокураторы — отпущенниками или даже рабами. Но важно не столько происхождение всех этих должностных лиц, сколько их положение — все они назначались императором, были подчинены только ему или его легатам, императором же и оплачивались. Так создается параллельный государственный аппарат, основанный на бюрократическом принципе — назначении (а не избрании) сверху вниз и ответственности снизу вверх.
Для выполнения всех своих разнообразных обязанностей Август нуждался в деньгах, хотя был очень богатым человеком. Уже после того, как большую часть своего состояния он потратил, как сам заявлял, на благо государства, он оставил своим наследникам 150 млн сестерциев, не считая 90 млн, которые они должны были раздать гражданам и воинам. Частично он пользовался своими средствами, мог обращаться и к государственной казне. Но уже в его время наряду с прежней казной — эрарием — начала создаваться отдельная императорская казна — фиск (от слова fiscus — корзина, денежный ящик). Постепенно фиск стал приобретать большее значение, чем эрарий, хотя при Августе этот процесс только начинался.
По его инициативе была создана и специальная военная казна, в которую сначала внес свои деньги он сам, а затем уже она стала пополняться налогами с наследства и аукционов и предназначаться для выплаты денег солдатам при их отставке. Этим «военным эрарием» тоже распоряжался император.
Таким образом, власть Августа основывалась на концентрации в его руках многочисленных и разнообразных полномочий, большинство из которых (если не все) по одиночке восходило к республиканской эпохе. Но в это время они приобрели новый характер, а объединившись, дополняя и перекрывая друг друга, создали совершенно новое качество — личную власть принцепса. Объединение различных полномочий каждый раз официально диктовалось благом государства. С этой точки зрения режим, установленный Августом, мог рассматриваться как чрезвычайный. В то же время, возникнув раз, такое объединение становилось постоянным. И сочетание чрезвычайности и пожизненности (а в перспективе и вечности) стало важной чертой нового политического строя.
Сам Август утверждал, что он имел равную власть со своими коллегами, а превосходил их только авторитетом (auctoritate). И в этом он лукавил. Даже официально его проконсульский империй и трибунская власть были большими (maiores)[28], чем у остальных проконсулов и трибунов, так что на него они воздействовать не могли, а он на них мог. Но в одном Август был прав: он один обладал auctoritas. Это слово переводится как «авторитет», но оно многозначно; происходит от глагола augeo — увеличивать, и отсюда auctor, что, в частности, означает и увеличивающий, автор. Как автор создает какую-либо вещь, так лицо или институт, обладающий auctoritas, — норму поведения другого лица или института, поэтому данное слово имело не только моральное, но и правовое значение. В частном праве auctoritas была гарантия, ручательство, а также согласие (например, auctoritas domini — согласие господина на совершение рабом молитвы или обета, auctoritas patris — согласие отца на вступление сына или дочери в брак и т. д.). В публичном праве это было одобрение того или иного органа. Так, сенат должен был одобрить любое решение комиций, в том числе выборных, и это являлось auctoritas patrum; с IV в. до н. э. сенат стал давать такое одобрение заранее, что в значительной степени его обесценивало. Существовало и auctoritas populi — согласие народа на усыновление. Обязательная сила судебного решения или закона тоже называлась auctoritas. Наконец, это слово означало также «общественный вес», «уважение», «власть, основанная на моральной силе». В конце республиканской эпохи Цицерон говорил об auctoritas именно как о нравственной силе, дающей человеку моральное право осуществлять власть. Именно на auctoritas должен будет, по мысли Цицерона, опираться будущий ректор республики, осуществляя примирение общества и оздоровление государства. И эти мысли Цицерона, несмотря на печальную судьбу автора, не были забыты римской политической и интеллектуальной элитой. Август, говоря о превосходстве коллег auctoritate, имел в виду в первую очередь именно авторитет в том смысле, какой мы ему придаем сегодня и придавал Цицерон, но многозначность термина позволяла использовать и другие его значения, и особенно согласие на все, что происходит в государстве. В известном смысле, обладая auctoritas, Август выступал и гарантом существовавшего положения.
Его auctoritas подчеркивалась и его новым именем. В свое время Октавиану предлагали имя Ромул, видя в нем нового основателя Рима, но он отверг его якобы из скромности, но, скорее, потому, что такое имя вызывало ассоциацию с царской властью, а Октавиан возникновения подобных ассоциаций не желал. Но он согласился на другое имя — Август. Еще до этого он уже именовал себя Цезарем сыном божественного, а иногда и Императором, следуя в этом своему приемному отцу. Цезарю было дано право использовать титул императора в качестве преномена. Однако до 29 г. до н. э. Октавиан поступал так не совсем законно, а в этом году это имя было легализовано. И теперь его полное имя звучало Император Цезарь сын божественного Август. Больше уже не было речи ни о Г. Октавии, ни даже о Г. Юлии Цезаре Октавиане. Новое время — новое имя. Сама необычность этого имени поднимала его над всеми римскими гражданами, каждый его элемент был значимым.
Слово «император» сначала обозначало военачальника, до этого не бывшего магистратом, но позже оно стало обозначать вообще магистрата, обладавшего империем и в качестве такового командующего армией. Сравнительно рано возникло еще одно значение этого слова. «Император» превращался в почетный титул, который давался солдатами своему победоносному полководцу. Это так называемая acclamatio — приветствие. В таком случае полководец приобретал право на триумф. Но последний давался сенатом, который таким образом утверждал и титул императора.
Таких аккламаций могло быть несколько, если полководец одерживал несколько побед и все они отмечались и солдатами, и сенатом. Так, например, Помпей был трижды императором. Но иногда наместник провинции (проконсул или пропретор) мог называть себя императором и без аккламации, подчеркивая этим титулом свою власть над подчиненным населением. В таком случае он выступал как император перед провинциалами, но в Риме таковым не считался. В период поздней республики значение слова «император» как почетного титула становится преобладающим, но смысл командования войсками (а не только почета) никогда из этого понятия не исчезал. Таким императором 21 раз был и Август. В первое время он иногда допускал, чтобы и некоторые особо доверенные его полководцы тоже получали этот титул. Однако после 22 г. таких случаев уже больше не было. Отныне единственным источником победы являлся принцепс, и только он один мог быть императором. Превращение же победного титула в преномен (личное имя) подчеркивало победоносность главы римского государства.
Еще важнее другой аспект этого имени. Император являлся верховным главнокомандующим, ответственным за всю внешнюю и военную политику и, по крайней мере, ту часть финансов, которая обеспечивала проведение этой политики. В этом он напоминал афинского стратега, но, в отличие от того, получал свои полномочия не ежегодно от народа, а раз и навсегда пожизненно. То, что слово становилось преноменом, подчеркивало постоянность императорских функций. Очень скоро он стал единственным императором, и никакой другой полководец притязать на этот титул уже не мог. Только Август в качестве единственного императора обладал правом ауспиций — гаданий перед началом военных действий, и остальные командующие армиями являлись только его легатами, а потому и на триумф право имел только Август (и его преемники), а сам полководец мог только в награду от императора получить так называемые триумфальные отличия. Последним триумфом, отпразднованным не самим императором и не кем-либо из членов его семьи, был в 19 г. до н. э. триумф Л. Корнелия Бальба за его победы в Африке. В качестве единственного главнокомандующего Август с полным правом говорил «моя армия», «мой флот». Греки переводили слово «император» как αύτοκράτωρ — самодержец.
Имя Цезарь ранее было когноменом одной из фамилий рода Юлиев, а отныне стало номеном (родовым именем) нового владыки Рима. Это вводило в римскую политическую жизнь определенный элемент династийности: Октавиан получал власть не только и не столько по волеизъявлению сената и народа, сколько по усыновлению его Цезарем. Последний рассматривался не как обычный человек, а вскоре после смерти был официально обожествлен. Недаром освящение его храма стало одним из первых дел победителя после возвращения в Рим. И подчеркивание этого (сын божественного, т. е. Цезаря) поднимало приемного сына Цезаря на надчеловеческий уровень.
Еще больше это ощущалось в новом когномене — Август. Как и auctoritas, это имя происходит от глагола augeo — приумножать, увеличивать, расширять, покровительствовать и имело значение «возвышенный», «священный», «величественный», но также и «правильный». Недаром в грекоязычной части империи его переводили словом σεβαστός — священный, чтимый. Тем самым носитель этого имени возвышался над обычным человеческим миром и в какой-то степени приближался к миру богов, совершая, как и те, правильные и в то же время сакральные деяния. Когда-то писали, что Ромул основал Рим augusto ritu — по правильному, священному обряду. Римляне воспринимали слово augustus как связанное с augur (так назывался один из самых уважаемых жрецов), а первым авгуром считался тот же Ромул. Так что, отказываясь от имени Ромул, новый правитель Рима все же принимал в своем имени намек на первого основателя Города и, следовательно, связывался с ним как новый основатель. Римляне не могли не воспринимать слово «август» в связке с однокоренным словом «авторитет», в том числе с «авторитет отца», т. е. с отцовской властью. Август — всеобщий отец. Из всего набора имен Август становится самым распространенным. Именно Августом стали называть главу государства римляне, и под этим именем он, как уже было сказано, вошел в историю.
Имена Цезарь, Август, а несколько позже и Император стали входить в набор имен почти всех преемников Августа, превратившись из обычных имен в титулы правителя. В первое время римляне особое внимание обращали на цезаревский и августовский элементы, но в историческом плане самым плодотворным оказался первый, ибо именно он воплощал идею верховной власти. Теперь не только фактически, но и формально можно говорить о Римской империи как о государстве, находившемся под властью императора.
К сфере auctoritas относится и положение Августа как принцепса. Это слово в значении руководителя государства впервые употребил Цицерон, но оно, как говорилось выше, существовало издавна, означая «первенствующий», и с давних пор в Риме правили различные принцепсы. Это были выдающиеся люди, «первые мужи» государства, отличавшиеся своими деловыми и особенно моральными качествами, на деле доказавшие свое право быть высшими авторитетами, как, например, Сципион Африканский, спасший Рим от Ганнибала. Существовал и официальный титул — принцепс сената. Его обычно имел уже достаточно старый сенатор, прошедший всю лестницу магистратур вплоть до цензуры (как правило, самый старый из цензориев, т. е. бывших цензоров), имевший право во время заседаний сената высказывать свое мнение. Теперь принцепсом стал сравнительно молодой человек, еще не достигший 36 лет, который и получил право первым высказать свое мнение и подать свой голос при обсуждении и голосовании, так что все остальные сенаторы уже знали его намерения. Будучи принцепсом сената, Август, даже не занимая поста консула, мог созывать сенат, председательствовать на сенатских заседаниях, его предложения там обсуждались первыми. Происходит фактическое изменение содержания понятия «принцепс»: из первоприсутствующего в сенате он превращается в первого сенатора. Но одним этим содержание понятия «принцепс» не ограничилось. Важно еще и то, что Август был не только принцепсом сената, т. е. первым сенатором, но и принцепсом всех (princeps universorum) или просто принцепсом. А в этом понятии содержится и представление о первенстве Августа не только в сенате, но и в политической жизни Рима вообще. «Принцепс» без дополнительного определения (а всякое определение уточняет, а тем самым и ограничивает понятие) стал руководителем не только сената, но и государства в целом. В таком смысле понятие «принцепс» появилось уже в конце республиканского времени, когда возникла идея о необходимости иметь человека, который своим авторитетом вывел бы государство из состояния хаоса. Сами римляне все это так и воспринимали. Греки переводили его как ήγεμών — проводник, вождь, руководитель, глава. И это лучше выражало суть власти Августа, чем стыдливое латинское «первенствующий». А затем греки, не смущаясь, вообще передавали слово princeps привычным βασιλεύς — царь. Титул принцепса стал главным. Власть Августа и режим, им установленный, получил уже у современников название «принципат». Несколько позже было установлено, что все распоряжения принцепса сразу же получали силу закона. Это ставило его на один уровень с сенатом и комициями и практически позволяло при необходимости обходиться без них.
К сфере auctoritas относится и положение Августа как верховного понтифика. В период республики это была очень почетная должность, но на деле дававшая ее носителю немного реальных преимуществ. Характерно, что Лепид, оставаясь до самой смерти верховным понтификом, не играл и не мог играть никакой роли в жизни государства. И Август мог совершенно спокойно оставить за ним этот пост, не думая, что тот хоть как-то сможет его использовать в своих целях. Но, став сам верховным понтификом, он фактически изменил содержание этой жреческой должности. В этом качестве он отныне возглавлял всю культовую систему государства и стал главным защитником римского народа перед богами.
В результате всех мероприятий, проведенных начиная с 27 г. до н. э., в Риме устанавливается новый государственный строй — принципат. Это, конечно, далеко не была «восстановленная республика», но не была и монархия в чистом виде, по крайней мере монархия эллинистического типа. Принципат был основан на целостном, интегральном объединении монархических и республиканских элементов. Они объединились так тесно, что разорвать это единство оказалось невозможным в течение двух столетий. Конечно, постепенно монархические элементы возобладали, оттесняя республиканские, но полностью их не уничтожили. У республики уже не было сил возродить старый режим, да и время для этого было совсем неподходящее. С другой стороны, монархия еще не имела достаточной материальной и социальной опоры, кроме различного рода вооруженных сил и моральной убежденности в неизбежности личной власти, чтобы утвердиться в качестве единственной силы. Характеру античного общества с его двойственностью социально-экономической основы более всего соответствовала определенная двойственность политического строя. Принципат оказался исторически перспективен, чтобы соединить утрату полисного характера Римом, историческую обусловленность гибели республики, невозможность управления огромным государством старым государственным аппаратом с сохранением полисно-республиканских традиций, с античным характером римского и романизованного провинциального общества. Принципат отвечал основным характеристикам римской ментальности и ценностям римского общества. Внешне не было создано ничего нового. Все полномочия, приобретенные Августом, существовали и до него, а их концентрация в одних руках римскому сознанию не противоречила. Победы, одержанные и до 27 г. до н. э., и позже, а пожалуй, еще в большей степени установление стабильности после хаоса гражданских войн полностью оправдывали в глазах общества особое положение Августа. Официальное восстановление не только республики, но и свободы — libertas — вполне соответствовало одной из самых чтимых категорий римской системы ценностей. Конечно, теперь свобода связывалась с личностью Августа (libertas Augusti), но это обществом вполне принималось. Принцепс — не царь, а первый гражданин, и такое положение и широкие слои римского общества, и сенат вполне устраивало.