Бок о бок с расширением римской власти сначала на Италию, а затем и на все Средиземноморье шло созревание внутренних предпосылок создания империи. Римляне всегда гордились тем, что их государство создано не единовременным актом какого-либо выдающегося законодателя, который в принципе не мог охватить все стороны этой проблемы, а усилиями многих поколений видных государственных мужей, что вело к устранению взаимных недостатков и укреплению взаимных достоинств. Да и сама сравнительная постепенность становления Римского государства в их глазах оказывалась залогом его совершенства и вечности. Разумеется, в практической жизни, как признавали сами римляне, по различным, главным образом моральным, причинам римская государственная машина порой давала сбой, но в таком случае надо было принять меры по его ликвидации, а лучшим путем для этого было возвращение к «нравам предков».

В IV в. до н. э. Аристотель классифицировал различные государства, установив шесть их типов: три «правильных» (монархия, аристократия и политая) и три «неправильных» (тирания, олигархия и демократия), причем каждый «неправильный» тип есть вырождение соответствующего «правильного». Во II в. до н. э. Полибий пересмотрел эту классификацию. Сохранив ее основные черты, он выдвинул идею, что каждый тип государства имеет недостатки, в конце концов ведущие к его крушению. Залогом же величия является такое государство, в котором существуют признаки всех трех аристотелевских «правильных» типов — монархии, аристократии и демократии (последняя у него заменила политию Аристотеля). И такой смешанный тип он надел в Римской республике, полагая, что именно это и стало причиной подчинения Риму большей части известного на тот момент мира. Полибий пишет: «В государстве римлян были все три власти… причем все было распределено между отдельными властями и при помощи их было устроено столь равномерно и правильно, что никто, даже из туземцев, не мог бы решить, аристократическое ли было все правление в совокупности, или демократическое, или монархическое.

В самом деле: если мы сосредоточим внимание на власти консулов, государство покажется вполне монархическим и царским, если на сенате — аристократическим, если, наконец, кто-либо примет во внимание только положение народа, он, наверное, признает римское государство демократией. Вот то значение, каким пользовались тогда и, за немногими исключениями, пользуется до сих пор каждая из их властей в римском государстве». И далее Полибий рассказывает о полномочиях каждой ветви власти. Приблизительно через 100 лет Цицерон в своем трактате «О государстве» («De re publica») также рассуждает о природе римского государства, причем эти рассуждения и вложены в уста Сципиона Эмилиана, друга и покровителя Полибия, что, по-видимому, должно было еще раз подчеркнуть преемственность политологической мысли. Цицероновский Эмилиан (устами которого говорит, разумеется, сам Цицерон) утверждает, что из чистых форм правления он предпочел бы монархию, но сила Рима и состоит в наличии у него смешанного государственного устройства, возникшего не сразу, а в результате деятельности многих поколений римлян.

Современные исследователи в целом отвергают идею о существовании в Риме смешанного типа государства. Говорят о монархической и демократической видимости и об аристократической реальности, что на деле вся основная власть сосредотачивалась в руках сената и сенаторской олигархии. Римский сенат, действительно, не был лишь постоянным органом народного собрания, как это было, например, в Афинах. Он являлся полновластным правительственным органом, реально осуществлявшим верховную власть. Даже теоретически он стоял на одном уровне с римским народом, а фактически был от него совершенно независим. Сенат не избирался, а пополнялся особым образом, в том числе из бывших магистратов. На деле сенаторы образовывали особую, сравнительно небольшую, группу римской аристократии. И это придавало политическому строю Римской республики олигархический характер. Однако сбрасывать со счетов ни демократический, ни монархический элементы римского государства нельзя. Их наличие сыграло огромную роль в создании предпосылок империи.

Полибий видел монархическую составляющую римского государства в консулах. Он в этом был прав, но точнее ее надо видеть во всей системе магистратур. Само слово magistratus содержит элемент magis — больше, ибо лицо, избранное магистратом, сразу же становится «больше» простого гражданина. Это понятие противостоит понятию minister — слуга, служащий, помощник, в котором содержится элемент minus — меньше. Магистрат, таким образом, не «слуга народа», он стоит выше избравшего его народа, хотя и ответствен перед ним (но еще больше перед сенатом). Такое его положение подчеркивается и тем, что только магистрат мог предлагать народу принять тот или иной закон, а народ, правда после активного обсуждения, мог лишь принять или отвергнуть законопроект. Народ, таким образом, являлся как бы равнодействующей или в какой-то степени точкой отсчета — ниже его «министры», выше магистраты. В пределах своей компетенции каждый магистрат мог действовать совершенно самостоятельно, подчиняясь лишь закону, но не неограниченно. Самые низшие магистраты — квесторы — подчинялись высшим; каждая магистратура представляла собой коллегию, так что каждый магистрат мог вмешиваться в дела своего коллеги; действия обычных магистратов могли быть запрещены «вето» народных трибунов. Сами магистраты делились на обычных (ординарных) и чрезвычайных (экстраординарных), действующих не постоянно, а в строго определенных случаях, на высших и низших, на плебейских и патрицианских. Последнее подразделение почти утратило силу, его следы сохранились только в том, что народными трибунами могли избираться только плебеи. Высшие магистраты имели и potestas, и imperium (кроме цензоров, которые империя не имели), а низшие — только potestas.

Imperium, как уже говорилось во введении, происходит от глагола impero, — аге — приказывать, повелевать, и в общественном плане imperium — высшая распорядительная власть. Это понятие возникло, вероятнее всего, в середине VI в. до н. э. при предпоследнем римском царе Сервии Туллии, может быть, одновременно с введением новой военной организации и новой формы народного собрания — центуриатными комициями. Обладание империем подчеркивалось внешне — золотым венцом, пурпурной тогой, креслом из слоновой кости, свитой ликторов. После свержения последнего царя Тарквиния Гордого в 510 г. до н. э. империй перешел к высшим магистратам — консулам, а затем и преторам[14]. В чрезвычайных случаях назначался диктатор, естественно, тоже обладавший империем. Характерно, однако, что, хотя цензура считалась венцом карьеры и цензором избирался, как правило, бывший консул, империем цензор не обладал. Как ранее царь, так теперь носитель империя находился под особым покровительством верховного бога Юпитера. Знаком обладания империем являлась, как и у царей, свита ликторов, несущих фасции: у каждого консула — 12 ликторов, у претора — 6, а у диктатора, который был один, — 24[15]. Для получения ими империя одного избрания было недостаточно. Необходим был специальный закон, принимаемый куриатными комициями — lex curiata de imperio, что было чистой формальностью, но сохранялось как память о прежних временах. Империй включал в себя право командования войсками, отправление правосудия, председательствование в сенате и центуриатных комициях и внесение различных предложений. Таким образом, он имел двойную природу — военную и правовую. И эти два его качества определялись двумя различными определениями — imperium domi, т. е. его правовой, гражданский аспект, и imperium militiae, т. е. право командовать войсками. Imperium domi осуществлялся в пределах померия, т. е. внутри городской черты, и был ограничен законами и полномочиями других органов власти, таких как сенат и комиции; провокацией, т. е. правом гражданина на апелляцию к народу в случае приговора; правом вето народных трибунов и т. п. В Городе нельзя было также командовать войсками, поскольку в пределах померия вообще запрещено находиться вооруженным. За пределами померия империй был militiae и практически неограничен. Диктатор Сулла принял закон, по которому ни консул, ни претор в течение года своей власти не могли покидать Рим. Это не значит, что они были вовсе лишены империя, но теперь он был только domi, a imperium domi был, как только что было сказано, весьма ограниченным. Главное что консулы и преторы были теперь фактически лишены возможности командовать войсками.

Империй был неоднороден. Консул обладал большим империем (imperium maius), чем претор. В случае назначения диктатора тот обладал высшим империем (summum imperium). В такой ситуации ограничения империя даже в Городе либо не действовали вовсе, либо были значительно ослаблены. Обладатель более высокого империя мог вмешиваться в дела того, кто имел меньший. Империй могли получать также бывший консул (проконсул) и бывший претор (пропретор). Первоначально предоставление такого империя было делом эпизодическим, в зависимости от необходимости, а затем стало постоянным явлением. В чрезвычайных случаях сенат мог дать проконсульский империй (imperium proconsulare) частному лицу. Такой империй, в отличие от консульского или преторского, был не ограничен ни временем, ни пространством и рассматривался как чрезвычайный. Обладатель проконсульского империя мог исполнять свои обязанности до сенатского решения освободить его от них в основном в связи с выполнением данного ему поручения. Империем обладал также наместник провинции в ранге проконсула или пропретора. После реформы Суллы именно он фактически становился командующим войсками. Его империй был ничем не ограничен, кроме срока (и в этом отношении наместника можно сравнить с диктатором); на основании империя проконсул или пропретор обладал всей полнотой административной, военной, судебной и полицейской власти. В последние десятилетия республики в руках одного человека могло сосредотачиваться управление несколькими провинциями, и в каждой из них он обладал империем. Важнейшим аспектом империя было командование армией. Именно в таком качестве выступает imperator.

Что же касается potestas, то это право выражать волю государства, обязательную для всех граждан, в том числе и других магистратов, и добиваться путем наложения наказаний (в основном штрафов) повиновения своим распоряжениям. Правда, квесторы второго права не имели. В отличие от империя potestas рассматривалась в первую очередь как гражданская власть. Как уже отмечалось, магистраты были ответственны, но за свои действия они отвечали только после окончания срока своей магистратуры. Это же правило распространялось и на промагистратов, т. е. бывших магистратов (проконсулов и пропреторов), которым продлевался империй, чтобы они выполняли важное государственное поручение, в основном управление провинцией. Власть магистратов domi, т. е. в самом Риме, была ограничена законом и действиями других магистров, a militiae, т. е. когда консул, претор или диктатор стоял во главе армии, практически неограниченной.

Каждый магистрат не просто исполнял свою должность, он в рамках своих обязанностей являлся воплощением римского народа и государства, его представителем не только перед людьми, но и перед богами. Будучи магистратами, римляне могли одновременно занимать и те или иные жреческие должности (как, впрочем, и частные лица). Но даже если высший магистрат, обладающий империем, не был одновременно жрецом, он все равно имел право и обязанность общаться с богами и узнавать их волю посредством особых гаданий — ауспиций, поэтому слово «ауспиции» приобретает в значительной степени еще один смысл — командование армией. При проведении ценза римского гражданина в первую очередь спрашивали, под чьими ауспициями, т. е. под командованием какого полководца, он участвовал в войнах. Это придавало магистратурам (по крайней мере, высшим) сакральный характер.

Магистратом по идее избирался наиболее достойный гражданин. Римлянам была чужда идея греков, особенно афинян, избирать по жребию, дабы не допустить подкупа и возложить избрание на волю богов. Наоборот, человек, искавший должности, являлся гражданам в особой набеленной тоге, а потому и назывался кандидатом (от candidus — блестящий, белоснежный), в сопровождении друзей и рабов он обходил граждан, агитируя за свое избрание и добиваясь их расположения. Подкуп был запрещен, и были приняты суровые законы против него, но в реальности он, конечно, имел место, особенно в период кризиса и падения республики. Всякая магистратура была не только должностью, но и почестью — honos. Устанавливается cursus honorum — последовательность занятия должностей и список этих должностей, занимаемых тем или иным гражданином. Любой человек, хоть раз в жизни обладавший honos, или хотя бы его имели его предки, уже поднимался над остальными гражданами, и совокупность таких людей и их родов и фамилий и составляла римскую знать — нобилитет[16].

Таким образом, системе магистратур были присущи определенные монархические черты и в ней практически были заложены возможности их использования для установления личной власти. Особенно это ощущалось в диктатуре. Должность диктатора была чрезвычайной. Он не имел коллеги, стоял не только над остальными магистратами, но и над сенатом, его империй практически распространялся и на Рим, на него не действовало даже трибунское вето, и единственным ограничением являлся срок — 6 месяцев. Римляне чувствовали опасность, таившуюся в диктатуре, и после II Пунической войны диктатора более не назначали. В новом виде диктатура возродилась только уже в условиях гражданских войн в I в. до н. э.

Вторым по опасности ударом по республиканским устоям была промагистратура, особенно должность проконсула. В отличие от консула бывший консул действовал вне Рима, и поэтому его империй был militiae и неограничен. Если консул занимал свой пост в течение одного года (а переизбрание подряд или в близкое время рассматривалось как нечто чрезвычайное), то проконсул имел власть на протяжении нескольких лет (как правило, пяти). После реформы Суллы единственными легальными командующими армиями становились проконсулы. Отменить же проконсульство римляне не могли, так как именно проконсулы вели большую часть военных действий и управляли провинциями, расширяя тем самым и обеспечивая власть римского народа.

Это были, если можно так выразиться, конституционные предпосылки установления империи. Сами по себе они не могли привести к крушению республиканского строя, пока существовала так называемая concordia ordinum — согласие сословий, т. е. согласованная деятельность римского народа и сената, что нашло выражение в формуле senatus populusque Romanus (S. P. Q. R), a также магистратов, обеспечивавшая власть Рима в принципе над всей вселенной. Такое согласие, конечно, могло существовать лишь до тех пор, пока сила взаимных интересов всех граждан была мощнее их разногласий. Когда в последней трети II в. до н. э. оно начало разрушаться, возможности использования магистратуры или промагистратуры в личных интересах все чаще становились реальностью или, по крайней мере, весьма ощутимой возможностью. Разумеется, разрушение согласия являлось признаком более значительных глубинных процессов в римском обществе. К этому времени сплелся целый клубок внутренних противоречий: между рабовладельцами и рабами, между мелкими крестьянами и крупными и средними землевладельцами, между сенаторами и всадниками, между различными группами внутри сенаторской знати, между римлянами и италиками, между римлянами и провинциалами. Различные классовые, сословные, групповые, этнические и даже личные интересы оказались сильнее ассоциативных связей, сплачивавших римское общество. С расширением римской власти и появлением огромного количества подчиненных усилился паразитизм собственно римского общества. Наступал кризис Римской республики.

Одним из ярких проявлений кризиса стало резкое усиление политической борьбы. Римскую знать, как, впрочем, и знать любого государства, всегда раздирала борьба различных группировок, связанных с теми или иными родами и фамилиями. Однако в условиях кризиса она стала еще более напряженной и фактически приобрела новое качество. Но еще более значимым было то, что эта борьба вышла за пределы узкого слоя римской знати, нобилитета, выплеснулась на улицы и площади, вовлекла в себя городской и сельский плебс. Искреннее желание облегчить положение низших слоев граждан и стремление обеспечить государство боеспособной армией слились с эгоистическими честолюбивыми планами тех или иных политических деятелей и придали политической борьбе невиданный ранее накал.

В последней трети II и первом двадцатилетии I в. до н. э. резко возрастает роль народных трибунов, которые из сравнительно скромных защитников плебса превращаются в вождей римской демократии. В определенные моменты именно они, а не консулы становятся чуть ли не фактическими руководителями государства. Так было во времена Гракхов в 30–20-х гг. II в. до н. э. Очень близко к этому было положение Сатурнина в самом конце этого века и Ливия Друза в 91 г. Велика была роль трибуна и в событиях 88 г. до н. э., положивших начало первой гражданской войне. В противоположность трибуну сенат выдвигает своих лидеров. Они есть и у всадничества. Положение еще более обостряется после фактического поражения Рима (несмотря на внешнюю победу) в Союзнической войне, когда римляне были вынуждены предоставить римское гражданство всем италикам. Это еще больше увеличило масштабы борьбы. Но главное, что после этого изменилась внутренняя суть римского государства, и старое государственное устройство не смогло приспособиться к новым реалиям. Кризис Римской республики (об этом уже шла речь) перерос в ее агонию.

В этих условиях существовавшие в неписаной конституции Рима опасные для республиканского устройства государства моменты стали усиливаться. В первую очередь это касается личностного момента в политической жизни. Усиление проявилось во всем — в литературе (создание римской лирики), искусстве (появление римского портрета), историографии (возникновение жанра биографии), но сейчас, что особенно важно, — ив политике. Раньше для римского менталитета было характерно выдвижение на первый план интересов не столько отдельной личности, сколько римского народа. Как уже говорилось, римляне видели преимущество своего государства в его постепенном становлении. Его строило множество сменявших друг друга поколений в лице своих наиболее выдающихся мужей. И каждый такой муж в идеале сознавал, что его деятельность, даже самая значительная, лишь кирпичик в становившемся все более величественном здании вечного Рима и его державы. За большие заслуги государство платило триумфами и почестями, в том числе избранием на те или иные должности, величественными памятниками и религиозными молениями, всяческим прославлением. Но даже когда триумфатор подобно Юпитеру ехал на своей величественной колеснице по улицам Рима, специальный раб шептал ему на ухо: «Помни, что ты человек», и после триумфа он действительно снова становился обычным человеком. Никакие заслуги не давали оснований для резкого возвышения такого деятеля над народом и сенатом. Характерно, что Катон, создавая первую историю Рима на латинском языке, вообще (насколько мы можем судить по сохранившимся отрывкам) не называл имен, ибо, по его мнению, героем, создававшим величие римского народа, был сам римский народ.

Теперь положение меняется. Политическая борьба индивидуализируется. Этот процесс начинается уже в 30-х гг. II в. до н. э., когда борьба за аграрную реформу ассоциируется с именем Тиберия Гракха. Появляется и понятие «гракханцы». Разумеется, и раньше те или иные реформы связывались с конкретными именами; в Риме вообще было правило, что закон носил родовое имя его инициатора. Так, аграрный закон, послуживший образцом для Тиберия Гракха, изданный по инициативе Лициния и Секстия, носил их имена, но не было «лициниевцев» или «секстиевцев», а имелось сословие плебеев, лидером которого и выступали эти трибуны. Теперь же сторонники аграрной реформы являлись приверженцами не вообще крестьянства, а именно Тиберия, а затем Гая Гракха. И дело не ограничилось только выдвижением на первый план конкретной личности, в ходе борьбы за свои законопроекты эти личности сочли возможным выступить против политических традиций и порядков. Исходя из концепции народного суверенитета и верховенства народа над всеми другими составляющими политическую конструкцию Римской республики, они нарушили традиционные прерогативы сената и частично магистратов и вопреки существовавшим издавна правилам концентрировали в своих руках несколько должностей, а Гай Гракх в 122 г. даже на некоторое время покинул Рим и уехал в Африку, хотя по закону не имел права этого делать.

С течением времени индивидуализация политической борьбы усиливается. Она все более и более предстает не как борьба «партий» или отдельных группировок, а как борьба личностей. Наряду с «партиями» популяров и оптиматов, которые как бы канализируют политическую деятельность, придавая ей популярский (опора на комиции) или оптиматский (опора на сенат) характер, появляются личные «партии» — сулланцы, марианцы, цезарианцы и т. д. Они действуют, если можно так выразиться, в рамках «больших партий», но последние лишь оформляют политическую борьбу. Сама же борьба становится полностью личностной. После Союзнической войны, когда наступает агония республики, борьба идет не между «партиями» или сословиями, а между личностями — Марием и Суллой, Цезарем и Помпеем, Октавианом и Антонием. Политические деятели могли заключать временные союзы, и это союзы именно между отдельными мужами с их клиентелами, а не относительно крупными политическими силами. Таковыми были первый триумвират, вообще частный союз Цезаря, Помпея и Красса, и второй, объединивший Октавиана, Антония и Лепида и имевший уже официальный характер. Отметим, что хотя первый триумвират формально был лишь объединением трех друзей, на деле он играл большую роль, чем официальные власти. Сама же борьба становится все более беспринципной. Если Марий и Сулла еще сражались за какие-то принципы, то в следующем поколении ни о каких принципах речи практически не было и борьба шла исключительно за личную власть. Еще долго в римской политической жизни оставались «белые вороны», придерживавшиеся тех или иных идеалов, как, например, последние республиканцы Катон Младший или Брут с Кассием, но при всем к ним уважении их роль в реальной борьбе становилась все более мизерной, и они были обречены на поражение.

Впрочем, роль политических личностей не была бы столь преобладающей, если бы они одновременно не выступали как командующие армиями. В древности гражданский статус и военная служба были тесно взаимосвязаны, но в Греции в условиях кризиса полиса центр тяжести в военной сфере все больше сдвигается с гражданского ополчения в сторону наемной армии. В эллинистических государствах Востока она становится полностью наемной. В Риме такого не произошло, и армия остается частью гражданского общества. Легионы набираются только среди граждан, а союзники включаются лишь во вспомогательные части; позже эти части формируются из провинциалов, которые после окончания службы приобретают римское гражданство, так что и они в перспективе являются частью гражданского коллектива. Но реальная роль армии в гражданской жизни меняется.

В конце II в. до н. э. Марий провел ряд мероприятий, в совокупности составлявших важную военную реформу. С социально-политической точки зрения важнейшей ее частью являлся новый принцип набора легионеров. Если раньше, начиная со времени Сервия Туллия, он проводился в соответствии с имущественным цензом и основу армии фактически составляли лица среднего класса (его численное уменьшение и стало толчком для проведения аграрной реформы), то теперь в легион мог вступить любой желающий независимо от его имущественной принадлежности. И в армию стали вступать в основном пролетарии. Они не потеряли стремления улучшить свое материальное положение, особенно получить землю, после увольнения из армии, но достичь желаемых целей могли только при помощи своего полководца, и чем авторитетней был он, чем больше имел реальной власти, тем легче воинам и ветеранам было добиться своих целей. Между полководцем и воинами возникает нечто подобное патроно-клиентской связи. Сначала действующая армия еще оставалась вне игры, но ветераны уже приобретали огромную роль и в ряде случаев решали исход политической борьбы. Позже в борьбу вступила и действующая армия во главе со своим полководцем. Решающим в этом отношении стал 88 г. до н. э., когда впервые в римской истории армия во главе с Суллой штурмом взяла Рим.

После этих событий роль армий все более возрастает, а борьба все чаще приобретает форму настоящих кровопролитных гражданских войн, когда вопрос решается не в столкновениях различных группировок в Риме, какую бы насильственную форму они порой ни принимали, а в сражениях полевых армий. Роль политических институтов (комиции, сенат и даже магистраты) уменьшается. Цицерон пытается воплотить в жизнь старинное правило «оружие сникает перед тогой» (arma caedent togae), но реально происходит точно наоборот, а сам он становится еще одной жертвой новой реальности.

Сулла своим законом de imperio, принятым в 81 г. до н. э., отделил империй domi от империя militiae, после чего, как уже говорилось, реальными командующими армиями становятся не консулы, а проконсулы[17]. В этих условиях проконсульская власть намного важнее, чем консульская, и последняя порой рассматривалась лишь как стартовая площадка для достижения реального влияния. Гораздо важнее теперь — управление провинциями и командование стоявшими там войсками. Чтобы иметь больше войск в своем распоряжении, деятели, рвавшиеся к власти, стремились получить несколько провинций одновременно (чего раньше никогда не было). Так, Цезарь управлял двумя Галлиями и Иллирией, Помпей — обеими Испаниями, а позже Октавиан и Антоний просто разделили территорию республики на две части: западной управлял Октавиан, а восточной — Антоний. И сенат, когда он оказывался в трудном положении, делал ставку не столько на ординарных магистратов, сколько на прославившихся частных лиц, давая им проконсульский империй. Так произошло в 76 г. до н. э., когда правительственные войска в Испании потерпели ряд тяжелых поражений и сенат был вынужден послать туда с проконсульским империем Помпея, который до этого не только не был консулом, но и вообще не занимал никакой курульной должности. Это повторилось в 60-е гг., когда Помпею, хотя и бывшему ранее консулом, но в настоящее время являвшемуся частным человеком, поручалось в ранге проконсула командование в войнах сначала против пиратов, а затем против Митридата. И в 57 г. до н. э. в условиях надвигавшегося продовольственного кризиса тот же Помпей получил чрезвычайные полномочия и неограниченный проконсульский империй для снабжения Рима.

Предоставление проконсульского империя лицам, юридически не являвшимся проконсулами, было явным признаком кризиса политического устройства, неспособности властей справиться с ситуацией. В каждом случае такой акт рассматривался как чрезвычайный. И обращение к чрезвычайным мерам стало характерной чертой политической жизни Римской республики на последнем этапе ее существования. Один и тот же деятель мог избираться консулом несколько раз подряд[18].

В конце 80-х гг. I в. возрождается диктатура, но она принимает совершенно иной характер. В 82 г. до н. э. формально по инициативе Л. Валерия Флакка, исполнявшего должность междуцаря, т. е. особо назначаемого сенатом магистрата, который в течение пяти дней исполнял обязанности консулов в случае невозможности ими делать это, был принят закон, предоставлявший победившему в гражданской войне Сулле полномочия диктатора для проведения законов и устроения государства, узаконивая при этом как будущие, так и все проведенные деяния. Срок диктатуры никак не ограничивался, и, таким образом, она принимала совершенно самодержавный характер, теряя прежнее единственное ограничение — срок в 6 месяцев.

Чрезвычайная по идее власть становилась нормой государственной жизни. Правда, Сулла, решив, что он выполнил поставленные перед собой задачи, в 79 г. до н. э. снял с себя полномочия диктатора. Но Цезарь поступал уже по-другому. В 49 г. до н. э. он, получив диктатуру, провел выборы консулов, одним из которых стал сам, а затем сложил с себя диктаторские полномочия. После того как в Риме узнали о его победе при Фарсале и гибели Помпея, сенат снова провозгласил Цезаря диктатором, причем без всяких оговорок относительно срока. Эта неопределенность были ликвидирована в 46 г. после битвы при Taпce, когда раболепный сенат вручил Цезарю диктатуру на 10 лет. Наконец, после окончательной победы в гражданской войне он провозглашается постоянным, т. е. пожизненным, диктатором. Таким образом, не считая одиннадцати дней в 49 г., с лета 48 г. и до самой смерти Цезарь обладал полномочиями диктатора, дававшими ему высшую власть в республике.

После убийства Цезаря Антоний, некоторое время фактически управлявший государством, провел закон об отмене диктатуры, установив даже смертную казнь для того, кто не только осмелится сам стать диктатором, но и выдвинет предложение о его назначении. Но от этого сама по себе чрезвычайная власть не исчезла. Уже на следующий год возник такой чрезвычайный орган власти, как триумвират (второй, как его называют историки), а после его распада чрезвычайная власть в государстве принадлежала бывшим его членам Октавиану и Антонию, которым (именно им лично) принесли присягу не только воины, находившиеся под их командованием, но и все жители Рима, Италии и провинций, ими управляемых (Рим и Италия, естественно, Октавиану). Таким образом, с начала 40-х гг. и до установления единовластия Октавиана Рим почти не выходит из ситуации чрезвычайного положения.

Определенную роль в крушении республики и создании империи сыграла и демократическая составляющая римского государственного устройства. Сама формула senatus populusque Romanus содержала в себе указание на существование второго элемента власти — римского народа, хотя и при первенстве сената. Теоретически выразителями народной воли были комиции. Но их роль была довольно ограниченной, тем более что существовали три вида комиций: куриатные (на них собирались только патриции по куриям, и они практически были чистой формальностью, так что многие граждане, имевшие право участвовать в этих комициях, даже не знали, к какой курии они принадлежат), центуриатные (собираемые по центуриям в соответствии с имущественным цензом) и трибутные (собираемые по территориальным единицам — трибам). К тому же голосование всегда было двухстепенным (сначала в каждой центурии или трибе). В обычное время политическая роль всех комиций была весьма невелика и сводилась к выборам магистратов, решению вопросов войны и мира (но только по предложению магистратов, обычно консулов), принятию законов также по инициативе тех или иных магистратов и т. п.

В кризисные времена роль комиций резко возрастала. Среди знати возникло политическое течение («партия») популяров, которое именно через них стремилось добиться своих целей. Демагогия таких деятелей часто находила благоприятный прием в народе и соответственно в комициях. Чем больше замыкалась в себе сенаторская олигархия, все более отождествлявшая свое господство и республику, тем сильнее становились в основной массе народа монархические тенденции. В I в. претенденты на власть стремились опереться не только на армию, но и на народ, тем более что значительную его часть, а следовательно, и участников комиций составляли ветераны. Исключением, пожалуй, был только Сулла, открыто выступавший как сторонник усиления сената в ущерб демократическим институтам. Но на деле и он уменьшил его влияние. Увеличение численности сенаторов с 300 до 600 человек (а надо учесть еще гибель многих сенаторов в ходе гражданской войны и репрессий) вело к уменьшению роли в этом органе власти старой знати с ее традициями и связями. После же Суллы большинство сената с подозрением и тревогой смотрело на возвышение отдельных личностей и делало все, что в его силах, чтобы помешать этому. В ответ те обращались непосредственно к народу. Так поступали и Помпей, и Цезарь, и его преемники. Авторитет, завоеванный в успешных внешних войнах (кампания Помпея на Востоке, завоевание Галлии Цезарем), «конвертировался» в популярность в народе и давал этим деятелям возможность использовать ее для достижения своих личных целей. А в случае необходимости можно было обрушить на народ террор, как это сделали деятели второго триумвирата в начале своего правления, и уже через запуганные комиции провести необходимые им мероприятия.