Это образ такой силы, который может писать только художник, обладающий стальным мазком.

И рядом — Патрик Кемпбел в «Милом лжеце». Словно женская рука вылизывает кружева чувств. Но и здесь мысль прочерчивается строго и глубоко — ни одной засоряющей детали.

Образы, перечисленные и не перечисленные в этом маленьком альбоме,— все это категории раздумий актрисы. А крепко держать форму, я думаю, ее научила Третья студия МХАТ, превратившаяся потом в театр Вахтангова.

Я пришел на очередную премьеру — «Милый лжец» Джерома Килти… И если мне кто-нибудь скажет, что это не совсем этично — писать о спектакле, поставленном в вашем театре, сыгранном вашими же товарищами, я смело отведу этот упрек, потому что хочу безудержно говорить об этом. Какая умная, труднейшая по форме и глубокая помысли пьеса решена в моем замечательном МХАТе. Она полностью не определяет главную магистраль, но решена она режиссером И. Раевским и выполнена блестяще А. Степановой и А. Кторовым так, как это предназначено Станиславским. В этой пьесе так звучит правдивая нота жизни человеческой, с извечной проблемой молодости и старости, треволнений, ломок, изменяющих течение лет, и так тонка структура драматургическая, что, пожалуй, только мхатовское умение проникать в глубокие недра человеческих мыслей и чувств открывает нам сверхзадачу пьесы: жизнь и увядание искусства. Эпистолярное изложение мыслей не ново в литературе, но необычно в драматургии. И какое гармоничное звучание достигнуто в этом достойном и прекрасном спектакле, оно выражено и в скупой выразительности артистов, и в мастерстве их, и в точном воплощении идеи.

И все это доставляет вам эстетическую радость в течении двух с половиной часов в вашей жизни в театре, Степанова и Кторов. Вглядываясь только в их глаза, вы можете проследить, какие тонкие нити сплетают кружева их взаимоотношений. Ангелина Степанова воплотилась в существо Патрик Кемпбел, а Анатолий Кторов впитал в сердце свое и разум и сердце Джорджа Бернарда Шоу. Ах, какая мастерская игра! Отчетливая мысль, динамическая скульптура тела, воплощенная на сцене строгая режиссерская форма и глубокий интерес к судьбе людей искусства, который так доминирует в этой пьесе.

Я написал это не в качестве театрального рецензента, я написал об этом в моем альбоме, потому что все сомнення рассеялись, великая уверенность в будущности моего театра укрепилась во мне, как, впрочем, и в каждом, кто любит наше искусство. Я говорю об этом совсем не потому, что хочу возвеличить спектакль. Может быть, каждый найдет немало просчетов, и это будет справедливо или оспоримо,— это вопрос другой. Для меня «Милый лжец» — явление принципиальное потому, что спектакль убедительно показывает, какие громадные художественные силы таятся в возможностях драгоценного моего театра.

К. Н. Еланская

В первые же дни, как я вошел в труппу Художественного театра, я ежевечерне ходил на спектакли, смотрел, потрясенный органичностью жизни на сцене.

В «Страхе» меня поразил Л. М. Леонидов в роли профессора Бородина. Среди стеллажей книг, доверху, до потолка забивавших комнату, бродил растерянный, мучительно размышлявший о жизни старик профессор. Я верил, что мудрость этих книг поглощена, впитана им. Казалось, из него исходило сияние человеческого знания. И сомневаться, что он найдет для себя выход в новую жизнь,— было невозможно — ведь он такой мудрец.

Здесь же, в «Страхе», меня удивил тонкостью, непринужденностью национального колорита Борис Ливанов в образе казаха Кимбаева. Он был умилительно застенчив. А его наивное смущение, когда он, сильно захлопнув книгу, выбивал из нее пыль и растерянно отступал от этого неожиданного облака, до сих пор вызывает улыбку.

Евгению Николаевну Морес я увидел сначала в образе Митиль, а потом в «Страхе», в образе современной девочки. И я долго думал, как это ей удается в сказочном образе передать сегодняшнюю остроту, призыв к счастью, а в современном — светиться сказочной правдивостью и чистотой.

Да, фантастическая музыка — это те же ноты, но в необычном сочетании. Это я знаю теперь, уже в зрелые годы, а тогда я искал, хотел допытаться до тайны художественников, чтобы проникнуть в их особое искусство чистоты и правды.

В эти дни мне открывались и другие артисты Художественного театра. Первое место моего внимания сразу же заняли Еланская и Тарасова, прекрасные каждая по-своему, в своих женских и актерских качествах.

Первое, незабываемое впечатление — это Катерина Маслова Еланской. Вот как сейчас помню стоящую Катюшу Маслову в арестантском халате, закрывающем длинными рукавами ее руки. Оставались видны только неспокойные пальцы. Ее фигура была неподвижна, а сердце Катюши бешено колотилось. Глаза вопрошали и жалобно искали помощи у присяжных заседателей, в чистосердечие которых она глубоко верила.

Ее слова на суде отложились в памяти исповедью. И звучали в этой исповеди прекрасное женское достоинство и поруганная честь, которую она отстаивала. Попранная честь, которая обвиняла.

Ни слезливостью, ни сантиментом не унизила эту роль Клавдия Еланская. Поэтому, наверно, ее Катюша осталась в моей памяти скульптурным изваянием с чистыми тонкими контурами.

Я видел Клавдию Николаевну и в комедийной роли, в «Трактирщице» Гольдони, где она играла Мирандолину. Мне казалось, что это не совсем ее сфера, и я не отнес бы эту роль к особенным удачам. И, уж во всяком случае, мне и сравнить ее не хотелось с блистательной и нежной Элиной в «У врат царства».

Я восторгался искусством художественников, часто не всегда отдавая себе отчет в том, как они достигают такой чистоты и жизненности. Но вот, глядя на Еланскую, я мог бы точно определить, откуда у них эта неподдельность. Глядя на нее, я думал, что это мастерство рождается здесь, сию минуту, что актеры выходят на сцену жить, а не мастерить. Высокая техника тоже, конечно, поражает. Но техника — это дело упорства и терпения. А вот эти необыкновенные интонации — они могут родиться только от взаимодействия с партнером, от его глаз, движений, слов. Такие интонации рождаются однажды и, может быть, не повторятся никогда. Они не подвластны никакой технике. Вернее — только технике. Это именно то драгоценное, во имя чего существует искусство.

А. К. Тарасова

Как неожиданны бывают переломы. Первый раз я видел Тарасову в «Страхе». Это было на уровне хорошей, честной игры — я говорю о своем впечатлении. Но вот на репетиционной доске появилась Негина в «Талантах и поклонниках».

К сожалению, я не мог бывать на домашних репетициях у Станиславского, но с выходом на сцену я жадно следил за репетициями этого спектакля и с новым поднятием занавеса видел новую Тарасову. Впитав в себя, она излучала теперь то, что было дано ей Станиславским, который сумел растормошить природу ее русского женского сердца.

Ее первый выход — застывшая динамика. Ее хотелось сравнить с натянутой звенящей струной, которая стонет гордо и мужественно. И вообще, как чудесно она воспроизводила все то, что является выражением русского сердца.

Тарасова умела выводить своих героинь из трудных жизненных ситуаций с тихой гордостью, они умели у нее достойно вырваться из цепей.

Роли Негиной, Тугиной, Кручининой словно специально созданы для нее. Актриса находила такие внутренние нюансы, которые делали их разными, общими и чрезвычайно национально выразительными. Порабощенные, зависимые социально и лично — они оставались прекрасными своей гордостью, человеческим достоинством и стремлением к свободе.

Если я сейчас поставлю вопрос, передается ли тонкость внутреннего артистического рисунка только акварелью? Как ответить на него, говоря о Тарасовой? И в таком случае мне хочется сказать: это — кружево, написанное маслом, и в то же время — сталь, написанная акварелью.

Однажды Владимир Иванович, глядя на Тарасову — Анну Каренину, слыша ее фразу: «Няня, что же мне делать?» — смахнул с глаз слезу.

— Это праздник,— сказал он,— великий праздник артиста. Можно выступать тысячу раз, но один раз так произнести фразу, что за ней прочитается и прочувствуется глубочайший внутренний монолог.

У Тарасовой эти праздники нередки.

Я наблюдал Аллу Константиновну не только в артистической жизни, а видел ее простой, повседневный аскетический жизненный уклад. С моей точки зрения, это мужество — так ограничивать себя во всем, неустанно тренироваться, чтобы сохранять тонкую талию для еще одного образа. А если это не мужество, если это обычность, то почему же так мало актрис подвергают себя такой дисциплинарной творческой норме во имя искусства, во имя профессионального достоинства.

У нас с актрисами не заключают контрактов, в которых есть графа «вес». Тарасова аскет по собственной инициативе. Так бывает только тогда, когда театр — цель и смысл жизни.

У Тарасовой не угасающий жизненный темперамент. Долгое время она сочетала и совмещала в себе государственного деятеля и первую актрису не только Художественного театра, но и всего Союза. И тому и другому делу она расточительно отдавала свои силы, энергию. Я бы сказал, сознательно шла на это расточительство. Но она считала, что не принадлежит себе.

Прямолинейность — это ее отличительная черта. Вот почему Анна Каренина на сцене Художественного театра была такой непосредственно чистой и честной перед людьми и перед собой.

Есть период жизни, особенно у актрис, когда воплощение образа требует известной возрастной и внешней выразительности. На театральном языке это называется переход на новое амплуа.

Я не знаю, мне кажется, что Алла Константиновна переживает сейчас то, что переживает с возрастом каждая героиня. У нее мощные душевные силы, энергия, динамичность и достаточно мужества. Надо только немного позаботиться о ней.

Как обидно, что наша драматургическая бедность, а может быть, и неповоротливость нашего театра не дают открыть хранилища, в которых таятся драгоценные богатства этой актрисы, да и только ли этом.,.

Но я уверен, что Алла Константиновна преодолеет и этот трудный переход — талант ее в трепетном ожидании.

П. В. Массальский

Когда я думаю о Павле Владимировиче Массальском, с которым — правда же, это так — сдружила нас театральная служба, и убеждения, и общие взгляды на искусства нашего театра, мне бывает безмерно обидно, что наше театральное устройство, наша лаборатория такова, что очень сложно соединить свои творческие силы за общим репетиционным столом. А он такой великолепный партнер на сцене, отзывчивый, тонкий, точный.

И вот именно на сцене-то мне и приходится так редко с ним встречаться.

Все знают Массальского — блестящего героя-любовника, красивого тонкой капризной красотой. Но однажды, увидев Массальского мистером Джинглем в диккенсовском «Пиквикском клубе», я сразу же и навсегда уверился, что Павел Владимирович — батюшки! да он смотрит на меня суровыми глазами — великолепный характерный актер.

Скольких очаровательных пройдох, проходимцев, бродяг, жуликов — мистеров джинглей могла наплодить на сцене его фантазия.

Просто так, ни с того ни с сего, без всяких задатков не нафантазируешь эти короткие рукава, из которых с благородной хищностью выглядывают выразительные руки мистера Джингля, руки, которые не прочь потянуться к чужому. Вот уж поистине его руки — зеркало души.

Увидев Массальского в «Воскресении», где он заменил Качалова — Качалова! — я уверился, что Массальский — актер психологических решений. У меня нет стремления сравнивать его с Качаловым. Но выступить в «Воскресении» после Василия Ивановича и не уронить репутации спектакля — это значит очень многое.

Так кто же, в конце концов, Массальский? Артист широкого диапазона. Только вот диапазон этот, к сожалению, использован не всесторонне.

А сейчас я хочу говорить о Массальском — человеке, друге и, может быть, не только моем. Как другу, со стороны, мне было приметней видеть и ощущать его человеческую чуткость.

Я вспоминаю дни болезни нашего общего друга Владимира Львовича Ершова. Для Массальского это были дни беспокойства, забот, волнений и нежнейшего участия.

Мы узнали о смерти Ершова в Лондоне. И я видел, чувствовал, что поселилось в сердце Павла Владимировича, как, может быть, ни у кого другого — глубокий траур.

Но оставим эти печальные темы, они так не вяжутся с образом Павла Владимировича Массальского. Потому что он веселый, доброжелательный и может заразить своей непринужденностью всех окружающих его людей.

Наверно, именно поэтому он прекрасный педагог. Скольких он выпустил учеников! И каждому отдал частичку своего сердца.

Вот совсем недавно, как мне было приятно смотреть на него — наставника. В одном из спектаклей он встретился с совсем зелеными актерами — Лешей Борзуновым и Ирочкой Печерниковой. И хотя они не были лично его учениками, трудно было решить, что больше он переживает — успех своего героя или дебют питомцев нашей школы.

Я уже писал, что педагогом нужно родиться и что быть педагогом может только человек, у которого хорошее, доброе сердце. Сердце Павла Массальского — доброе, чуткое сердце артиста и педагога.

В. Н. Попова

Я видел на сцене много хохотушек, умело инсценировавших непосредственность: они прихлопывали в ладоши, прыгали «от радости», сверкали заученной веселой улыбкой — но не заражали. Вы, может быть, с интересом следили, как они это делают, но не веселились вместе с ними.

Веру Николаевну Попову я впервые увидел тоже в легкой комедии «Когда заговорит сердце». Там были и ладоши, и прыжки, и сверкания улыбок. Но боже мой! — какое же здесь было море неподдельного веселья, какой захлеб радости, а улыбки сыпались, как искры сверкающего сердца! И не только это. В беспечной искрящейся радости ощущалось течение глубокой, круто замешанной жизни знания актрисой этой жизни. Знание не книжное, не поверхностное, а актерское — всем существом, клетками всего организма.

Впечатление было таким неожиданным и сильным, что я долгое время жил с его ощущением.