Часть первая

Первопуток

Все начинается с нуля.

Нуль автор намерен рассматривать не как арифметическое понятие. Удобнее было бы начать так: все начинается из ничего. Но это начало может завести в дебри философии, а перо в неопытных руках может заблудиться в этих дебрях. Начнем проще.

Мысль взять перо в руки возникла неожиданно… Ободренный такой находкой, автор, обрадованно воскликнув: «Лиха беда начало»,— продолжает…

Шел спектакль «Воскресение» в Художественном театре. В антракте я зашел в артистическую уборную Василия Ивановича Качалова. Он, по установленному годами порядку, отдыхал, лежа на своем диванчике. Добрый и приветливый Василий Иванович пригласил меня присесть.

— Я вам помешаю отдыхать,— сказал я.

— Нет-нет, дорогой, нисколько. Я вот размышляю: сколько лет я отдыхаю на этом диванчике и почти всегда смотрю вот в эту точку, в этот угол,— кажется, это гвоздь или костыль, не вижу. И вот я заметил: раньше я глядел в эту точку и мечтал… а теперь смотрю вот в этот же угол, в эту же точку — и вспоминаю прошлое. Это, дорогой мой, старость… Да…

Мне стало как-то не по себе от этой мудрой, но невеселой мысли. Лучше мечтать! И пока я еще сохраняю эту чудесную возможность, я и мечтаю о том, чтобы все-таки достоверно и точно вспомнить о прошлом и, может быть, подумать о будущем, не пренебрегая настоящим.

И я вступил на тернистый путь мемуариста.

Знаешь ли, мой будущий читатель, я видел многих — и тех, кто останавливал на себе внимание и запомнился надолго, и тех, мимо которых нужно проходить побыстрее. Я многое начал понимать и научился (это не самоуверенность) видеть хорошее и плохое, отмечать в людях разное, ценить и уважать человека достойного и огорчаться, видя утрату достоинства. Словом, мне хочется говорить обо всем. Если тебя это не утомит, ты будешь со мной до конца этой книги.

Детство театрала

Родина моя Харьков. Очень в те времена пыльный, я бы сказал, грязный город, но с такими дорогими моему сердцу жителями.

С самого детства, с начала сознательной жизни меня приучали к труду. Я просиживал штаны, стараясь определить расстояние между городами А и Б. Я упорно высчитывал количество воды, которую перекачивали из бассейна в бассейн. И все эти предложенные Евтушевским сложности я обязан был постигнуть во имя права учиться.

Скажу только, что к математике, физике и тем более к тригонометрии с диким количеством синусов, косинусов, тангенсов и котангенсов стремления я не испытывал.

Не знаю почему, но первыми объектами для изображений (впоследствии мы это назовем образами) были педагоги. Они подсознательно вызывали желание уловить и представить их внутренние и внешние качества.

Учитель истории, учитель арифметики, француз Камилл Гаврилович Сюньи (отчество ему дано было по имени матери — Габриэль) давали для этой цели превосходный материал, почти гротескного плана. Они как будто бы сами напрашивались на пародирование, и я, к слову сказать, очень гордился успехом, который имел у непритязательной аудитории моих однокашников и даже старшеклассников.

Все сходило с рук до поры до времени, пока я не «засыпался» (прошу прощения за гимназический жаргон). Наш француз параллельно с учительской функцией нес еще обязанности классного надзирателя и на одной из перемен поймал меня с поличным — именно его и копировал я под гомерический хохот слушателей.

— Следующем урок,— подражал я Камиллу Гавриловичу,— готовить глаголь fermer — закрывать и ouvrir — открывать, а я пошель торговать.

Этими словами я закончил свое выступление. Но успех мой был сорван. В дверях стоял маленький пузатенький Камилл:

— Петкер, заберить ваш ранец и ступайт домой. Дайте дневник.

Свирепость Камилла была понятна. Я выдал его тайну. Помимо занятий в гимназии Камилл Гаврилович представлял в Харькове французскую мануфактурную фирму. Он это скрывал, и поэтому «я пошель торговать» его особенно разозлило.

Нужно ли говорить о мучительности переживаний, о почти гамлетовских сомнениях, которые предваряли мое сообщение родителям, что их вызывают к директору «по поводу возмутительного поведения сына».

Сыном я был единственным и среди четырех моих сестер далеко не доминировал как мужская сила. Напротив, мои сестры воздействовали на меня чрезмерно и заставляли вместе с ними шить куклам платья, укладывать их спать, лепить котлетки из песка, аккуратно есть и даже мыть руки перед едой.

Эти немужские занятия я добросовестно выполнял и, находясь в тисках матриархального уклада, рассказывал сестрам о бедах и радостях.

Старшая сестра «представительствовала» по родительскому поручению в гимназии. Я рассказал ей о моем «возмутительном поведении», и ее защита перед директором была основана на том, что у меня вообще есть склонность к театру, что злого чувства или неприязни к господину учителю у меня нет и что дома я тоже играю и успешно, закутавшись в простыню и густо напудрив лицо, читаю «Сумасшедшего» Апухтина, а вчера, изображая цирк (здесь я морщусь, потому что цирк фигурирует во всех актерских биографиях), вывихнул руку младшей сестренке.

Эта аргументация вызвала вдруг живой отклик у директора и преподавателя латыни Арташеса Михайловича Мелик-Гайказова. Я был прощен — и более того, Арташес Михайлович стал инициатором моих первых артистических шагов.

«Арташес», как фамильярно называли этого доброго учителя, принадлежал к той категории подлинных воспитателей, которые проявляли интерес к внутренним стремлениям своих учеников. Он был живым человеком, со всеми признаками дружелюбия и внимания.

Он организовывал кружки — по труду, по физике, очень любил музыку и театральное искусство.

В младших классах нам разрешали посещать театр лишь на утренниках. Вечером это возбранялось или допускалось с разрешения директора гимназии. Добрый Арташес Михайлович выдавал эти разрешения охотно и на другой день обязательно просил поделиться впечатлениями.

Какие чудесные вечера мы с ним устраивали! С четвертого класса я сыграл Агафью Тихоновну, Сальери, Варлаама, Маскариля в «Смешных жеманницах» и, наконец, позднее, уже приобретя и осознав свой огромный артистический опыт, в драматическом кружке «Стелла» стяжал неистовую славу в образе героя в чеховской сцене «О вреде табака».

На этот сборный чеховский спектакль пришел папа и, к моей большой радости, одобрил меня. Я учился тогда в шестом классе, и отец разрешил мне участвовать в этих спектаклях, если я не буду отставать в гимназии.

Нужно ли говорить, что я опьянялся успехом, выступая на всех благотворительных вечерах в качестве чтеца. Я читал все, без разбора: и пушкинскую «Полтаву» на два голоса — и за Кочубея и за Мазепу,— и «Ссору» Никитина на три голоса, и «Умирающую мать» Апухтина, и даже стихи из харьковского юмористического журнала «Жало».

Гимназисты меня называли «артист», а гимназистки во время танцев, «флирта цветов» и «почты» изъяснялись мне в любви. Еще бы: с каким драматизмом я читал «Умирающую мать»!

В самый кульминационный момент я считал обязательным для себя на словах «все кончено» закинуть голову назад, произнося «молитесь за нее» тряхнуть головой так, чтобы специально отпущенный для этой цели чуб падал на лоб. Я считал это самой эффектной точкой. Впоследствии, уже взрослым, я это увидел у целого ряда эстрадных рассказчиков и куплетистов.

Однажды после такого выступления, когда я ждал похвалы, Арташес Михайлович в присутствии «публики» сказал: «Отвратительное, бессмысленное кокетство. Чуб завтра же состриги». Это повергло меня в уныние, в результате которого я осознал уже тогда, как порочно подмешивать в искусство кокетство, самопоказ, заигрывание с публикой.

Само искусство прекрасно только тогда, когда оно очищено от шлаков и ракушек, пошлости и самовлюбленности. А воздействующая сила искусства таится в чистых сердцах и умах. Я рассуждаю сейчас так, потому что за моей спиной свыше сорока лет работы в театре. Не заведет ли меня сейчас мое неопытное перо в публицистику? Все же скажу: кокетливый «чуб» в детском, неосознанном актерстве, если его вовремя не «остричь», перерастет постепенно в ту актерскую наигранность, показное бахвальство, заносчивость, которые у юношей выглядят мило и наивно, а в зрелом возрасте отталкивающе и отвратительно.

Может быть, следовало бы и остановиться на этом и не тревожить память моих гимназических лет, но… они слишком тесно связаны с моей дальнейшей судьбой.

Успех чтеца-декламатора меня портил. Я стал небрежен к учению. Точные науки меня раздражали — количество пестиков и тычинок в тюльпанах и лилиях тормозило бушующую фантазию. Я ускорял свое развитие тем, что начал брить отсутствующие усы папиной бритвой. Желая бравировать, я попросту превращался в лгуна. Небрежность по отношению к урокам приводила к плохим отметкам в четверти, плохие отметки лишали меня права посещать театры, и это толкнуло меня на преступление…

Схватив перед рождественскими каникулами две двойки по географии и по геометрии, я получил от моего товарища Леши Р. (говорят, сейчас он исправился и работает в качестве ведущего инженера) предложение переделать эти двойки в пятерки, с тем чтобы после родительской подписи снова превратить эти пятерки в двойки. За обращение двоек в пятерки Леша «испросил» 50 копеек. За противоположную операцию — еще столько же. Платеж должен был состояться лишь при возвращении табеля в гимназию, только 7 января.

Надо отдать должное исключительному мастерству «реставратора»: он делал свое дело очень ловко. Я внес полтинник, щегольнул перед родителями пятерками, был поощрен, но затем поиздержался (посещение театра, шикарные поездки на конке и шоколад) и не сумел внести очередного полтинника за восстановление двоек. Поразмыслив, я решил действовать самостоятельно… В искусстве дилетантизм недопустим — я протер дырку.

Дальше действие развивалось гораздо стремительнее, чем можно предполагать. Я уличен, появляется папа, и… артист — чтец — герой — кумир лежит на папином колене со спущенными штанами, и каждый удар по неприкрытому месту комментируется: «это за жульничество», «это за подлог», «это за ложь». Все это сопровождается вздохами и сожалениями мамы.

Очевидно, эта экзекуция оказалась полезной.

Мне не хотелось бы, чтобы у вас возникло ощущение, что автор умиляется этими милыми детскими шалостями, но после этого я на всю жизнь сделал вывод: обман наказывается.

Позвольте же теперь, отдав должное памяти этих лет, расстаться с гимназическими воспоминаниями и перейти к более сознательному возрасту.

Театральный Харьков и я в нем

Память возвращается к моему родному Харькову. Грязная, в то время почти безводная Лопань представляется мне широкой рекой с заливными лугами. Конка — это «троянская колесница» моей молодости, а неистовая пыль, жаркая и песчаная, кажется мне и теперь дуновением чудесного ветерка.

Эти образы, поверь, мой дорогой читатель, не выдумываются мною, потому что для меня Харьков — это пора надежд, Харьков — это часть сбывшихся мечтаний, Харьков — это молодость, Харьков — это Синельниковский театр.

Кроме драматического театра Н. Н. Синельникова был в нашем городе еще Коммерческий клуб, в котором посезонно чередовалась опера с опереттой, цирк Муссури, концертный зал общественной библиотеки, Екатерининский театр, театр Сарматова, где игрались фарсы и пустые комедийки. Было, впрочем, и еще множество маленьких театральных зданий, где выступали любители. В крупном заводском районе располагался театр Народного дома.

Все эти большие и маленькие театры по вечерам заполнились серьезной и вдумчивой публикой. Театральные рецензии на синельниковские спектакли поражали своей глубокой, аналитической проникновенностью.

В харьковском «Южном крае» и «Утре» выступали умные и тонкие театральные критики. Статьи о театре, написанные такими эрудированными критиками, как Сергей Яблоновский, или Ф. М. (Федор Мельников), или Петроний (П. Краснов), представляют, несомненно, ценный материал для театроведения. Да и в самом деле, Синельниковский театр — это Мекка для актеров того времени. В артистическом мире была крылатая фраза: «Для того чтобы попасть в Москву, нужно проехать станцию «Синельниково». Эта фраза переходила из уст в уста. Может быть, географически это не точно, но фактически именно так.

Е. А. Полевицкая, В. В. Барановская, Е. И. Тиме, Е. М. Шатрова, Е. К. Леонтович, Татьяна Павлова — это все актеры, известные театральному миру не только нашей родины, они вписали славные страницы в историю драматического искусства и ряда зарубежных стран.

М. М. Тарханов, Степан Кузнецов, А. А. Баров, Виктор Петипа, В. В. Путята, А. П. Петровский, А. Л. Версанов, Н. С. Колобов — да разве перечтешь всех замечательных артистов, которые сверкали на харьковской сцене в дни моей молодости. Вероятно, следовало бы остановиться на каждом, потому что жизнь каждого — это прекрасный материал для монографии.

Возглавлял всю эту славную когорту Николай Николаевич Синельников.

Да, я не упомянул еще о молодежи, которая год от года росла под благотворными лучами расточительного синельниковского педагогического таланта. Лишин, Леондор, Новлянский, Дмитрий Орлов, Богданова, Межинский, Сальникова, Владиславский, Каминка… Мне хотелось бы называть и называть имена, не пропустив и не забыв ни одного…

Харьков изобиловал студентами, помогавшими создавать славу не только артистам, но и самому театру. Это они влияли на репертуар, это они выстаивали длинные морозные ночи в очередях, чтобы купить билеты по общедоступным ценам на «Орленка», «Гедду Габлер», «Последнюю жертву», «Дворянское гнездо», они состязались в вызовах любимых актеров.

Мы посещали все утренники, а позднее — вечерние спектакли, и нам передавался тот всепокоряющий смысл театрального искусства, который несли и великолепные актеры театра и прославленные режиссеры.

Каждая премьера Синельниковского театра была праздником не только для интеллигенции, но и для рабочих и служащих, которые любили и почитали свой театр. Обращаясь мыслями к прошлому, я смело утверждаю, что Синельниковский театр был подлинно народным театром.