Настроение главы: Neytan — Welcome to my mind

Много лет назад

Габриэль

Окружающие звуки раздражали. Я пытался сосредоточиться на материалах конспекта, но не успел. В столовую вошла Лидия Морвель. Она выглядела подавленной, но я лишь мысленно усмехнулся.

Мой разговор в машине, похоже, возымел эффект — она рассталась с Майлзом. Он тоже выглядел расстроенным, но если бы знал, что я своим вмешательством спас ему жизнь…

— Чувак, прекрати на неё пялиться, — вздохнул сосед, отбросив вилку в сторону.

Он уставился на меня так, будто имел какую-то претензию.

— Если она тебе нравится, подойди и пригласи на свидание. Тем более всё — зелёный свет. Мы же расстались, — Майлз скривился и резко поднялся.

Я смотрел в его спину, не понимая, отчего он так разозлился. Хотя понимал, он был влюблён в девчонку. Все уши про неё прожужжал. Жаль, Майлз не знал, что Лидия — волк в овечьей шкуре. Тварь, которая может сожрать его за считаные минуты.

Но насколько же надо быть слепым, чтобы не отличить ненависть от симпатии? Мне нравилась Лидия? Я бы никогда не связал жизнь с подобными существами. Не после того, через что я прошёл и что видел.

Как нельзя кстати, шрамы на спине напомнили о себе. Стиснув зубы, я уставился в записи, чтобы не думать о боли.

— Ты будешь пить кровь! Род Кронвейнов никогда не был слабым! — отец скрестил руки на груди и ухмылялся. — Бейте его сильнее, чтобы быстрее дошло до мозгов!

Когда мне было шесть, я узнал, что не являюсь человеком. Слишком маленький возраст для осознания. Обычно нам рассказывают об позже. Это делается специально, чтобы не сломать психику.

Я помню, как стоял на пороге гостиной, и дыхание застряло в груди, потому что мать сидела верхом на нашем садовнике и впивалась зубами в его шею.

Отец разложил на столе горничную — нагнулся к её бедру, разрывая кожу так, будто ел фрукт.

Тогда я ещё не знал слова первокровные.

Я знал слово монстры.

И именно их я видел перед собой.

В ту ночь я убежал в свою комнату и спрятался под кроватью, опасаясь, что родители придут и за мной. Так и случилось. Спустя десять минут мать открыла дверь и присела на колени, заглядывая в моё укрытие. Она улыбнулась окровавленными зубами и протянула руки.

— Не бойся, мой замечательный. Мы не монстры, о которых ты подумал. Мы — первокровные, в наших жилах кровь богов.

— Вы… вы их съели…

Мама откинула голову и громко рассмеялась.

— Конечно, нет. Нам нельзя убивать людей, но можно их есть, — она подмигнула мне. — Ты узнаешь обо всём позже, обещаю, а пока ложись спать.

Мать уложила меня в постель, подоткнув одеяло. Она делала всё, как обычно, но я больше не видел в ней ту женщину, которая читала сказки по ночам. И я больше не мог нормально спать. Закрывая глаза, я видел перед собой глаза садовника, которого звали Луи. В его безжизненном взгляде не было ничего.

Через неделю в нашем доме сменились садовник и горничная. Куда пропали те, я так и не узнал…

Подобных инцидентов было достаточно. И к своим шестнадцати, я однозначно решил, что не буду пить кровь. Закон Верховных не запрещал этого. Во всяком случае, так было написано в книгах, которые я тайком таскал из кабинета отца.

Тиара — моя старшая сестра — уже прошла инициацию, и родители смотрели на неё с гордостью. Отец, не скрывая, говорил, что я следующий. А я имел неосторожность ляпнуть, что выбрал другой путь.

Тогда он медленно поднялся из-за стола, обошёл мать и сестру и схватил меня за ворот футболки. Никто не обратил внимания на то, как он повалил меня на пол и начал избивать ногами. Никто не остановил его, когда он сломал мне три ребра. Никто не обронил ни слова, когда я харкал кровью под звуки приборов.

После этого избиения продолжились. Я больше не говорил о своих планах, но он решил, что я должен усвоить урок и принять свою биологию.

— Пока ты слабак, — отец затянулся сигарой, выпуская дым мне в лицо, — но когда начнёшь пить кровь, станешь сильнее и, возможно, сможешь дать мне отпор!

Он смеялся, а я не отвечал, глядя на то, как стрелка настенных часов плавно двигается по циферблату.

Каин Кронвейн наклонился, схватил меня за волосы и прошипел в ухо:

— Ты принадлежишь моему роду. Ты будешь пить кровь. Ты будешь совершенством. Понял?

Я не ответил, но позже пожалел об этом.

Сигара тлела в его руке — ровно, уверенно, словно знала, что в этой сцене ей отведена главная роль. Запах табака смешивался с кислотным потом, и от него меня мутило сильнее, чем от боли во всём теле.

— Неправильный выбор, Габриэль, — сказал он тихо, вытягивая меня за волосы ближе, так что я почувствовал, как горячий дым царапает щёку. — Молчание — это тоже ответ.

Я дёрнулся, но он удержал меня одной рукой, будто я был не сыном, а пакетом с костями.

— Слабых не боятся.

Это был урок, который я усвоил на всю жизнь. Не потому, что за его словами кончик сигары уверенно лёг на мою грудь, а потому, что мне нужно было стать сильным настолько, чтобы убить его.

Жар коснулся кожи почти нежно — сначала тепло, которое обманчиво напоминало солнечный луч. А потом — мгновенный, обжигающий прорыв боли, словно сквозь меня протолкнули расплавленный металл. Запах жжёной кожи мгновенно наполнил лёгкие, забился под рёбра и оставил послевкусие железа.

Я пытался удержаться. Стискивал зубы. Сжимал пальцы в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Но боль не была отдельным ощущением. Она была всем. Каждой мыслью. Каждым нервом. Каждым вдохом.

Я хотел доказать, что способен не закричать, но быстро понял — это невозможно.

Хриплый крик вырвался сам, словно вместе с ним из меня выдавили воздух. Отец только сильнее придавил к полу, удерживая так, чтобы я не смог ни согнуться, ни отодвинуться, ни убежать.

Его сигара шипела, прожигая кожу ровно и методично. Он делал это почти аккуратно — как мастер, ставящий подпись на изделии, которым не доволен, но всё равно доведёт работу до конца.

Когда он оторвал тлеющий кончик, я не чувствовал половины собственного тела. Боль стучала в груди, откатывалась волнами, разрывала дыхание на части.

Каин выпрямился, словно мы всего лишь тренировались.

— Запомни. Слабые всегда кричат. Позже повторим урок.

И мы повторяли снова. Каждую неделю. До тех пор, пока я не привык к боли настолько, что перестал ощущать её. Она превратилась в мою спутницу, неизбежно сопровождающую повсюду.

— Привет!

Чей-то голос вырвал меня из воспоминаний, заставляя поднять голову.

Надо мной стояла какая-то девчонка. Она улыбалась, наматывая светлые кончики на палец.

— Не хочешь сходить выпить кофе?

Я ещё раз прошёлся по ней взглядом, пытаясь вспомнить, видел ли её раньше. Может, и видел, но образ не запомнился.

— Я — Чарли, у нас общая история, — подсказала она.

Захлопнув тетрадь, я поднялся.

— Благодарю за предложение, Чарли, но я занят, — сухо ответил я, обходя её.

За всё время обучения это был… бесчисленный случай, когда кто-то подходил . Сначала я был вежлив, но быстро устал. Я не имел ничего против людей. Напротив, собирался посвятить свою жизнь служению им. Но человеческие женщины слишком хрупкие для такого, как я.

Глаза против воли нашли девчонку Морвель. Она сидела за дальним столиком, опустив голову в учебник. Взгляд первокровного уловил на дрожащих ресницах крохотные слезинки, которые она тщательно скрывала за скрюченной позой.

Вот уж не ожидал, что она так загрустит из-за того, что пришлось бросить Майлза. Очевидно, расстроилась, что потратила столько времени, а я обломал её планы.

Всё это время я наблюдал за парнишкой и даже успел прикипеть к нему. В глубине души я завидовал Майлзу. Он — обычный человек, который вырос в большой любящей семье. У него были планы на будущее, но мне пришлось вмешаться, чтобы клыкастой твари не было рядом с ним.

Первокровным от людей нужна только кровь. Проведя всю жизнь в одном доме с подобными отродьями, я выучил это получше, чем бесчисленные уроки отца. И Кронвейны были не единственными, кто придерживался таких взглядов.

Светское общество первокровных сплошь пропитано эгоизмом и жаждой. Мне приходилось видеть, как клыкастые твари зажимают персонал в коридорах и туалетах на собственных приёмах.

Если бы не Верховные, людям бы пришёл конец. Кровавые страницы истории, о которых знали лишь мы, повторились бы.

Законы существовали для всех, но и обойти их мог любой. В мире сотни семей, за всеми не уследить. А ведь есть ещё актиры — твари, появившиеся по нашей же вине.

Я ненавидел мир, в котором жил. Ненавидел тех, кто окружал меня. И ненавидел то, что был одним из них.

В восемнадцать меня отправили в лагерь для инициации. Если раньше я думал, что в доме отца был сущий ад — ошибался. Десятки молодых парней, с которыми я жил в одном общежитии, предвкушали момент, когда смогут попробовать человеческую кровь. Их глаза горели от желания, а меня всё чаще рвало в туалете.

Сначала была теория. Много часов посвящалось истории о том, кто мы такие и почему так важно соблюдать секретность. В основном ничего такого, что я бы уже не прочитал. Жрецы рассказывали нам о божественной крови, о безопасности, о важности жить в кругах себе подобных.

Следом нам начали давать кровь животных. Меня тошнило от одного её вида. Остальные первокровные смеялись надо мной, называя слабаком. Мне было плевать на них, я мечтал только о том, чтобы эта пытка поскорее закончилась.

Я умолял жрецов дать мне выбор. Он должен был быть у всех. По закону — да. На деле они рассказали отцу о моих выходках. Он приехал спустя пару дней и велел утащить меня в подвал.

Я и не догадывался, что лагерь предназначался только для тех, кто был рад принять свою сущность. Для меня остаток пребывания превратился в тюрьму с истязаниями.

Меня били плетьми каждый раз, когда я отказывался пить кровь. По пять ударов за каждое моё «нет». Умереть было бы благословением, но, увы, такой милости я не заслужил.

— Ты — ошибка! — шипел отец мне в лицо.

Да, я был рождён сломанным, и меня продолжали ломать. И именно поэтому я обещал себе стать сильнее и изменить этот прогнивший мир, в котором хищники уверены, что никто не может дать им отпор… Но хищники не знали, что есть зверь куда опаснее для них.

Приятное покалывание в пальцах вернуло меня в реальность. Я моргнул и только тогда понял, что стою перед зеркалом в ванной, сжимая края раковины так сильно, что они хрустят. Холодная поверхность под ладонями немного заземляла и возвращала в тело.

Я включил воду, подставил руки под ледяную струю, позволив ей пробежаться по коже. Белые волосы, уложенные на бок, выглядели аккуратно, почти безупречно. Смешно. Если не знать, почему они стали такими. Если не помнить, как в шестнадцать лет я стоял в комнате, трясущийся после очередной сессии «воспитания», и впервые увидел в зеркале седые пряди. Тогда я не понял, что они значат, но понял отец.

Когда Каин увидел, к чему привели его пытки, он разозлился. Не на себя. На меня. На то, что я посмел сломаться. На то, что не оправдал его ожиданий. Он разозлился, будто именно я испортил его труд, его проект, его идеальную игрушку. Я помню, как он схватил меня за волосы и потащил к стене, как называл «уродом», «слабаком», «ошибкой». Помню, как его ботинок врезался в ребра так, что я лишился воздуха. Помню, как через несколько часов я уже не мог подняться с пола, и всё равно услышал его раздражённое:

— Стань уже нормальным, чёрт тебя побери.

Я провёл большим пальцем по выступившему клыку, чувствуя знакомую, ледяную остроту. На мгновение представил, как легко можно царапнуть кожу. Как легко можно оборвать чью-то жизнь. Как легко было бы стать тем монстром, которого из меня пытались вырастить.

И я им стал… Но не тем, кто забирает человеческую кровь. Для меня этого было мало. Слишком пустая, слишком безвкусная, слишком лёгкая…

Я поднял взгляд на отражение, и уголок губ дёрнулся — почти незаметно. Некоторые раны можно залатать лишь тем, что их нанесло. Некоторый голод — утолить только себе подобными.