Много лет назад

Настроение главы: Michael Kiwanuka — Solid Ground

Габриэль

Я не сразу заметил, что среди толпы нет Майлза и Лидии. Это осознание неприятно резануло в груди. Пришлось остановить пару человек, чтобы выяснить, что их видели наверху.

В нос ударил резкий запах человеческой крови. Не просто порез или ссадина, а хлынувший поток свежей жизни. Это был Майлз, без сомнений. Живя с ним в одной комнате, я прекрасно знал этот аромат. Он часто резался бритвой по утрам, оставляя после себя шлейф, который мне приходилось выветривать часами.

Дурное предчувствие заставило немедленно броситься к двери, за которой фонило слишком ярко, чтобы ошибиться.

Майлз лежал на полу, а Лидия сидела у стены, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Что ты сделала?! — заорал я, подрываясь к другу.

Пальцы нащупали слабый пульс. Он ещё был жив, но глаза уже закрылись, а кожа похолодела до неестественной температуры.

Вспыхнувшая ненависть едва не заставила меня броситься к первокровной, которая, несмотря на мои предостережения, посмела укусить его. Не просто укусить. Она выкачала почти всё…

— Скорую срочно! — закричал я в надежде, что кто-нибудь услышит.

Сквозь басы внизу никто не отзывался на мои мольбы… Тогда я подхватил Майлза на руки и вынес в толпу. Заметив странности, кто-то закричал. Музыка тут же стихла.

Тело Майлза было слишком лёгким, слишком безвольным, будто жизнь уже начала уходить, не дожидаясь помощи. Я уложил его прямо на пол, нависнув над ним.

На долю секунды мелькнуло решение. Ужасающе простое. Обратить его прямо здесь, на глазах у толпы. Плевать на последствия, плевать на законы, плевать на то, кем мы станем после. У меня было всё для того, чтобы дать ему возможность жить. Всё, кроме времени…

Я стиснул зубы так, что заболела челюсть.

Нет.

Обречь Майлза на такую жизнь — значило добить его собственными руками. Сделать из друга животное, зависимое, чуждое самому себе, лишённое выбора. Это было бы предательством хуже смерти. Последнее, что я имел право сделать.

Чей-то голос сказал, что скорая уже в пути, но это не облегчало.

Я не знал, что делать… Просто сидел над умирающим другом под шокированными взглядами и считал.

История людей и первокровных была общей, но между нами всё равно простиралась выжженная пустыня. Одним досталось всё, другим — выживание.

Майлз всегда казался мне сильным, несмотря на то что был человеком. В его глазах было столько жизни и готовности выгрызать себе дорогу к лучшему… Но это не уберегло его от реальности.

И именно в этот момент я вдруг с пугающей ясностью увидел разницу между нами.

Я мог проломить дверь одним ударом. Мог внушить толпе разойтись и забыть обо всём. Мог обратить его прямо здесь, наплевав на всё. Во мне было слишком много силы и слишком много возможностей. И при этом я не мог сделать самого простого — спасти его душу…

Вся моя «природа», вся эта чёртова мощь оказалась бесполезной перед человеческой кровопотерей.

Для него кровь — это жизнь, которая утекала сквозь пальцы. Для меня — ресурс, который тело воспринимало как топливо. Для него смерть — конец. Для меня — что-то далёкое.

Мы жили в одной комнате, делили еду, говорили о будущем, но сейчас между нами вдруг разверзлась пропасть, которую невозможно перепрыгнуть. Я был хищником, который притворялся человеком. А он — человеком, который верил, что мы равны.

На четырёхсот двадцатой секунде сквозь гул толпы прорезался звук сирены. Им потребовалось семь минут, чтобы приехать. Слишком много для тех, кто должен спасать жизни.

Боясь потерять драгоценное время, я снова подхватил Майлза и пошёл к выходу, не глядя по сторонам. Люди расступались молча. Кто-то отводил взгляд. Кто-то смотрел с откровенным ужасом.

Двери скорой распахнулись.

— Что произошло?

— Кровопотеря, — ответил я коротко, потому что на большее меня не хватило.

Его тут же переложили на носилки.

— Где рана?! — крикнула пожилая врач, не понимая, за что зацепиться.

— Просто спаси его. — Схватив её за руку, я впервые в жизни применил внушение.

У меня не было желания отвечать на вопросы.

Его погрузили в машину, и я забрался следом, представившись братом.

— Давление почти нулевое, — сказал ещё один врач кому-то из команды. — Готовьте капельницу. Быстро.

Двери скорой захлопнулись, машина рванула с места. Врачи работали чётко и делали всё, что могли, но этого всё равно было мало.

Монитор подал короткий тревожный сигнал. Потом ещё один.

— Мы его теряем.

До боли сжав кулаки, я продолжал смотреть на лицо, которое стало белым. Майлз умер. Я не смог защитить его от мира, частью которого я был. Он умер из-за того, что я был невнимателен и позволил зверю остаться с ним один на один.

— Время смерти… — сказала врач, но я уже не слушал.

Я закрыл глаза, позволяя ненависти пропитать каждую клетку тела.

Пару часов назад мы ужинали с его семьёй. Смеялись и обсуждали будущее, а теперь он лежал рядом без признаков жизни.

Майлз был отличным парнем. Он не заслужил стать жертвой кровожадной твари…

— Мне очень жаль. — Положив руку мне на плечо, мужчина опустил глаза. — У вас есть родственники?

Что было дальше, я помню урывками. Больница. Звонок в отель, где остановились родители Майлза. То, как они вошли в здание. Анджела потерянно смотрела по сторонам, а Николас пошёл узнавать, что произошло. Потом приехала полиция. Меня допрашивали, и я рассказал обо всём без лжи.

— Его убила Лидия Морвель. Именно она была в комнате, когда я нашёл его таким.

Полиция работала с тем, что видела и что ей позволили увидеть. В комнате не оказалось ни следов борьбы, ни явной раны, ни объяснимого источника кровопотери. Всё, что выходило за рамки человеческой логики, было аккуратно вычищено.

Верховные подключились сразу. Дело было передано в их юрисдикцию. Спустя пару дней они сообщили родителям Майлза, что он умер из-за передозировки. Якобы в его кармане нашли какие-то таблетки. Для убитых горем отца и матери Дюрье это стало переломным событием.

Я всё время был рядом с ними и старался поддерживать как мог. В момент, когда это объявили, я вышел из дома, пробежал пару километров пока не остановился посреди леса и просто начал бить дерево. Разорванная кожа моментально заживала, но я продолжал до тех пор, пока не выдохся.

Майлз никогда не употреблял, я бы это знал. Он был отличным парнем с жизнью, которую Лидия забрала до последней капли.

Похороны прошли быстро. Я оплатил всё, потому что больше не знал, как помочь. Гроб, цветы, слова, которые ничего не значили для убитого. Я стоял чуть в стороне, не имея права быть ближе. Не имея права ни на что. В тот день я окончательно понял, что человеческие ритуалы — это не про умерших. Это про живых, которые не знают, куда деть боль.

Никто не стал задаваться вопросом, куда делась кровь и почему человек с «передозировкой» оказался обескровлен. Кроме меня никто не был в курсе, что случилось на самом деле.

Ещё спустя месяц меня вызвали на слушание в верховный суд. Там я узнал, что Лидию задержали и ей собирались применить максимальную меру наказания за смерть человека. Я был свидетелем со стороны обвинения. Накануне со мной связался адвокат, которому я рассказал всю правду.

Защита утверждала, что Лидия потеряла контроль не по своему желанию. Они предъявили доказательства, что в крови Морвель обнаружены вещества. Я не мог поверить, как им взбрело подобное в голову. Хотя ничего удивительного не было. Первокровные готовы идти через людей, лишь бы защитить свою семью.

В день слушания зал был переполнен. Верховные не любили публичности, но такие дела всегда притягивали слишком много взглядов — удобный повод напомнить всем, что даже первокровные не неприкосновенны.

Когда двери распахнулись, я сразу понял, что это она. Лидию ввели под конвоем, в наручниках, с опущенной головой. Волосы скрывали лицо, плечи были ссутулены, движения — осторожные, выверенные. Она не смотрела ни на Верховных, ни на публику, ни в мою сторону.

Сыграно было безупречно. Для твари, осушившей человека, она выглядела, словно сама была жертвой.

В ней не было паники, не было истерики, не было даже сопротивления. Только покорность, которая вызывала жалость у тех, кто хотел её испытывать. Я смотрел на неё и понимал: если бы не знал правды, мог бы поверить.

Её усадили на место подсудимой. Лидия ещё ниже опустила голову, сцепив пальцы на коленях, будто старалась занять как можно меньше места.

Защита продолжала настаивать на версии с веществами в крови. На том, что она была не в себе. Что контроль был утрачен. Что трагедия — стечение обстоятельств. Я слушал и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжёлая ярость. Они говорили о ней, как о жертве, а о Майлзе, как о виновном.

Когда меня вызвали для дачи показаний, я встал без колебаний. Рассказал всё, что видел. Как увидел Майлза без сознания и Лидию рядом. Как пытался спасти его, но не успел. Рассказал, что они встречались, что часто видел их вместе. И как настоял, чтобы они расстались, потому что боялся, что Лидия использует его.

Пока я говорил, смотрел только на неё. Всё ждал, что она поднимет глаза, что в них промелькнёт сочувствие. Но всё тщетно… Лишь когда я вернулся на своё место, я поймал её взгляд. Быстрый, скользящий, совершенно спокойный. В нём не было ни раскаяния, ни страха. Лишь холодное понимание происходящего.

Тогда я окончательно убедился: Лидия Морвель знала, что делает. И знала, как именно нужно выглядеть, чтобы другие усомнились.

Перед тем как Верховные удалились для вынесения приговора, ей дали слово. Она поднялась медленно, будто каждое движение давалось с трудом, и так и не подняла головы. Плечи дрогнули, дыхание сбилось, и тишину прорезал тихий, сдавленный всхлип.

— Я… — голос сорвался, она замолчала, собираясь с силами. — Я не хотела. Клянусь. Если бы могла вернуть всё назад…

Слёзы закапали на сцепленные пальцы, и это было сыграно безупречно. Ни одного лишнего слова. Ни одного взгляда в зал. Только сломанный голос и образ девушки, которая не выдержала пережитого.

Её оправдали с формулировкой: «утрата контроля вследствие внешнего воздействия». Первокровная в таком юном возрасте якобы не знала, что есть вещи, способные лишить её контроля.

Верховные единогласно признали, что в крови Лидии Морвель действительно были обнаружены вещества, способные повлиять на сознание, и что в момент инцидента она не могла в полной мере осознавать свои действия. Ответственность за произошедшее была квалифицирована как трагическое стечение обстоятельств, не имеющее признаков умысла.

Майлз лежал под землёй, а её оправдали… Из-за связей. Из-за громкой фамилии. Из-за того, что она выглядела несчастной.

С того момента для меня она перестала быть просто опасной. Она стала той, кого нельзя оставлять без контроля. Той, что однажды снова проголодается.

И если я не смог защитить друга, то больше такой ошибки повторять не собирался.

Я понял, что если хочу хоть что-то изменить, то должен оказаться по ту сторону стола, где принимают решения. Верховные не должны прикрывать себе подобных. Они обязаны стоять на стороне людей, а не тех, кто пользуется ими.

Магистратура стала первым этапом пути, потом была аспирантура. Я доучился с отличием. Меня ставили в пример, мной гордились коллеги и преподаватели, предлагали остаться преподавать. Но мои планы были неизменны.

После защиты меня приняли в храм Мивеи. Не сразу на высокую должность — сначала секретарём Верховного Йена. Ему тогда уже было за шестьдесят, и он ценил не амбиции, а память, аккуратность и умение молчать. Я смотрел, как формируются решения, как удобно слово «целесообразность» подменяет собой справедливость, и всё больше приходил к выводу, что обязан изменить устоявшееся общество.

Именно так я познакомился с Юриэль. Она только вступила в должность Верховной служительницы в храме исцеления — собранная, холодная, без показного сочувствия. Мы быстро нашли общий язык. Нас объединяло одно — понимание, что система больна, и лечить её придётся изнутри, даже если это займёт годы.

Но было то, что раз за разом возвращало меня в прошлое.

Лидия Морвель.

После смерти Майлза она исчезла, будто её никогда и не было. Пару лет я не слышал о ней ничего, надеялся, что змея сдохла где-нибудь. Но потом она вернулась, как феникс, восставший из пепла.

Только репутация у неё была уже не просто запятнана — изуродована. Пришлось нанять людей, которые рассказали о том, где она была и чем жила.

Выяснилось, что год она провела в исправительном лагере для первокровных. Потом поселилась в городе неподалёку от столицы и каждый вечер проводила в баре. Не напивалась, просто сидела, держа полную кружку и уходя так и не сделав глотка. Так прошёл ещё один год.

А за ним знакомство с Трейси. Ещё одной первокровной тварью из обеспеченной семьи. Вместе они перебрались обратно в Ноктилию, жили вдвоём, тусовались. В этой главе своей жизни Лидия предпочла жить на полную, словно она не была убийцей. Здесь я уже мог лично за ней следить.

Опасался, что рано или поздно она снова сорвётся и нападёт на человека. Но кроме танцев в клубах и знакомства с мужчинами, она не делала ничего, словно чувствовала, что за ней наблюдают.

А потом случилось то, чего я не ожидал. В один из дней, когда я следил за ней, она выехала из города и отправилась на кладбище. На то самое, где был похоронен Майлз. Змея выбрала вечернее время, чтобы наверняка там ни с кем не встретиться.

Я застал её сидящей у могилы. Она говорила с парнем, которого убила. Просила прощения и давилась слезами.

Стоя в стороне, я чувствовал, как внутри поднимается старая, глухая боль, перемешанная с яростью. Она не имела права быть здесь. Не имела права сидеть у его могилы, не имела права плакать, будто тоже что-то потеряла.

Не выдержав, я подошёл к ней и схватил за руку, заставляя подняться. Змея не ожидала меня увидеть, испуганно распахнула глаза и принялась вертеть головой в поисках… не знаю, может спасения.

Она пошатнулась, попыталась вырваться, но я не отпустил. Перед глазами всплыло его лицо, бледное, безжизненное, и я едва удержался, чтобы не встряхнуть её сильнее.

— Ты не имеешь права здесь быть, — процедил я, сжимая руку сильнее.

Слёзы продолжали течь по её щекам, но теперь в них появился настоящий страх.

— Я просто… — она захлебнулась. — Я хотела…

— Ты хотела чего? — сорвался я, приблизившись к её лицу почти вплотную. — Простить себя? Сделать вид, что это была ошибка?

Лучшая игра — та, которая продолжается даже без свидетелей. Лидия прекрасно овладела этим навыком.

— Убирайся отсюда, Лидия Морвель. И если я ещё хоть раз увижу тебя здесь — клянусь, я сделаю так, что ты пожалеешь, что тебя оправдали.

Я отпустил её так же резко, как схватил. Она отступила на шаг, потом ещё на два, словно боялась повернуться спиной. И лишь оказавшись дальше, развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Ещё немного я постоял над могилой Майлза, мысленно извиняясь, что не смог защитить его. Пальцы покалывало, будто я держал не женскую руку, а оголённый провод со слабым разрядом. Я медленно повернул голову в сторону, где четыре минуты назад стояла Лидия.

Кажется, стоило напомнить ей, что она не достойна жить. Только существовать…