Ни одно малое или большое литературное сборище не обходится без укоризненных голосов о том, что многие литераторы не знают жизни.

Так ли это? Неужели есть люди, живущие с закрытыми глазами, за закрытыми окнами? Нет, подобные оригиналы — если только они не старомодные отшельники и затворники — не существуют. Все люди — в том числе и литераторы — знают жизнь. Но вот вопрос: какую? Ту ли жизнь, которой они живут, которую видят вокруг, или другую жизнь, о которой они собираются написать рассказ, повесть, роман и за изучением которой обычно надлежит отправиться в путь?

Непонятно? Разве есть какие-то две «жизни», из которых только одна достойна быть изображенной в художественной литературе? Разве есть две группы советских людей, из которых одна считается «первостепенной», а другая — «второстепенной»?

К сожалению, у литературных нянек получается именно так. По их мнению, достойна, солидна, общественно значима только та жизнь, которая не рядом с литераторами, а та, которую надо специально изучать — специально расспрашивать «первостепенных» людей, записывать увиденное, услышанное…

Не этим ли объясняется, что иногда «изучаемая», а не «проживаемая» жизнь получается потом в книгах бледной, малокрасочной, лишенной интимности, которая делает произведение достоверным, прекрасным?

Не разделение ли жизни на ошуюю и одесную порождает у некоторых начинающих, еще не окрепших литераторов стремление познать не сущность всякой жизни, а то, как, каким образом, в каком свете то или иное жизненное явление уже принято изображать в печати, в искусстве?

Не разумно ли признать, что для литератора наша жизнь едина, равноценна — и людьми и делами — на всех ее участках? И когда, скажем, литератора Икс будут упрекать в том, что каких-то сфер и областей жизни он не знает, не надо смущаться. Да, не знает! Зато он знает другие сферы и другие области. Упомянутый же пробел легко восполняется другим литератором — Игреком, которому те сферы и те области очень близки.

Это хорошо у Белинского.

«…Оно (искусство) прежде всего требует, чтобы писатель был верен собственной натуре, своему таланту, своей фантазии.

…Кто что любит, чем интересуется, то и знает лучше, а что лучше знает, то лучше изображает. Вот самое законное оправдание поэта, которого упрекают за выбор предмета; оно неудовлетворительно только для людей, которые ничего не смыслят в искусстве и грубо смешивают его с ремеслом».