…Как это ни странно, но к чувству любви, изображаемому в литературе, мы более строги, чем к проявлению его в жизни.

В жизни мы нередко видим, как «он» и «она» — люди, на наш взгляд, совершенно различные, совершенно друг к другу неподходящие, несовместимые, — вдруг «совмещаются» в пары или влюбленных, или супругов. На все недоуменные вопросы о том, что же именно «она» нашла в «нем» или «он» — в «ней», обыкновенно следуют приблизительные, невнятные ответы. Большей же частью комментаторы просто разводят руками: любовь — ничего не поделаешь!

Но попробуйте-ка об этом так невразумительно ответить в художественном произведении! Нет! Тут мы почему-то ждем ясности, мотивированности. И в большей литературе это всегда наличествует.

Мы знаем, почему Наташа Ростова увлеклась Анатолем, почему и за что полюбила она Пьера; знаем, как и почему Пьер сделал предложение Элен, почему полюбил Наташу. То же самое мы можем сказать и о Гурове и Анне Сергеевне из «Дамы с собачкой», об Аксинье и Григории из «Тихого Дона», о Шелехове и Жеке из «Севастополя» и т. д. и т. п. Объектом любви обычно являются не только внешний, но, главным образом, внутренний облик героя — его действительные или кажущиеся душевные качества.

Но, увы, не всегда. Нередко встречаются произведения, где автор почему-то ограничился лишь внешними причинами возникновения любви. Она его полюбила за «синие глаза», а он ее — за «звонкий смех». Или что-то вроде этого. А то еще проще: молодой человек понравился девушке потому, что во время театрального антракта… пригласил в буфет.

Не мало ли этого: глаза, смех, буфет? Не убого ли то чувство, которое удовлетворяется подобным? Спору нет: в жизни, в действительности с этого малозначащего может начаться родник большого чувства, но какой влюбленный не заметит у «нее» самые отменные качества души и характера? Если их нет, он мысленно наградит ее ими. То же самое сделает и она. Позже они, может быть, разочаруются друг в друге, но избежать этого, ограничиться синими глазами, звонким смехом или бутылкой ситро в буфете можно лишь тогда, когда автор видит жизнь только во внешнем ее проявлении или — что еще непростительнее — не старается представить себя в роли героя, то есть, попросту говоря, почему-то не хочет вспомнить, оживить свои переживания и ощущения в подобных обстоятельствах.

Мы начали с утверждения, что к чувству любви в искусстве мы более строги, чем в жизни. Видимо, это происходит потому, что у комментатора жизни и у человека искусства разные задачи. Первый может ограничиться своим удивлением: «Любовь — ничего не поделаешь!»; второй же — художник — должен познать, понять явление, объяснить его мнимую загадочность.