Наше отношение к птицам совсем другое, чем к насекомым. Там — у небесных — публика все веселая, посвистывающая, приятная; тут же молчаливые серые пауки, тщедушные кровопийцы комары, отвратительные — из-за количества ног — сороконожки, непросыхающие мокрицы… Какая гадость!

Но и среди этого неказистого племени есть прелестные! И по красоте и по характеру.

Вот он летит.

Я сижу на балконе. Справа от меня в длинных ящиках — распустившиеся настурции. Ярко-оранжевые воронки цветов протянулись гостю навстречу. И шмель лезет в эти нежные, вздрагивающие от его солидного веса воронки. И толстенький затыкает их как пробка. Но не дурацкая твердая пробка, а нежный лохматый живой комочек. Сколько в толстяке добродушия, уютности! А эти черные — из черного бархата — полосы вокруг брюшка! А под ними черные, лакированные, по-модному изогнутые ножки! Ну, просто франт! Но не молодой, а так лет под сорок!

Покопавшись на дне оранжевой воронки, забрав там нектар, он, пятясь задом, вылезает и, секунду погудев в воздухе перед входом в другую воронку, как бы предупреждая: «Иду, иду!» — наглухо засовывается в нее. На третьем или четвертом цветке франт в бархатно-полосатой жилетке делает глупость: залезает в одну из прежних воронок, где уже все забрал, где уже пусто. Рассерженный, чертыхаясь, гудя басом: «Фу черт! Я же тут уже был!» — он быстро переходит на другой цветок.

Иногда, как вертолет, он стоит в воздухе на одном месте. И тогда хочется его погладить… Прелесть! Римский-Корсаков написал «Полет шмеля». Не пчелы, которую можно было бы предпочесть за ее ум, за ее безмерное трудолюбие, а выбрал вот этого немолодого франта с брюшком…