На соседней даче четыре девочки, вскрикивая и пересмеиваясь, играли в крокет. Евдокия Михайловна, ссутулясь, стояла у изгороди и, надвинув черный платок на глаза, скорбно смотрела, как по песку, серому от засухи, бегали полосатые шары.

— Евдокия Михайловна! — послышалось сзади.

— Ась! — Она обернулась.

На ступеньках террасы стояла ее дачница — невысокая, светловолосая Лидия Васильевна в серо-голубом пыльнике, видимо собравшаяся идти на станцию.

— Белье сегодня не постираете? — помедлив, спросила дачница. — Там наволочки. Они очень нужны…

— Ах, родимая, постираю, постираю!.. Ждем конца…

Она отошла от чужого крокета, от веселых девочек и беспечных шаров и, обогнув террасу, пошла к себе, в задние комнаты дачи.

Ее мать — семидесятишестилетняя старуха — умирала уже четвертый день.

Еще недавно, выйдя на середину двора, старуха сзывала кур, бросала им размоченное пшено, и, если, похрюкивая, подбегала свинья, старуха кидалась на нее, шустро хватая с земли камень, щепку — что попало.

Из Москвы в Малаховку бежали электрички, было шумно на перроне, пестро от летних цветных платьев. Лидия Васильевна купила в станционной аптеке ландышевых капель для старухи — она верила в них. Когда на обратном пути она проходила по перрону, из дверей подошедшего поезда вынырнул желтый воздушный шарик и косо, покачиваясь, пошел ввысь. И поезд уехал, и пассажиры разбрелись по тропинкам, а еще стояли зеваки, смотрели кверху: летит.

Лидия Васильевна вернулась на дачу. Хозяйка опять стояла у изгороди, смотря на чужой крокет. Теперь к четырем девочкам прибавился юноша в белых брюках, с «лейкой» в руках. Девочек он, вероятно, уже снял и крокетную площадку тоже, теперь прицеливался на женщину в черном платке у изгороди: очень уж спокойно и печально она стояла. Но в это время девочки весело закричали.

— Лопнул! Лопнул!..

Лидия Васильевна посмотрела на девочек, а потом проследила за их взглядом — кверху. Падал на вершину сосны какой-то желтый комочек. Она протянула аптечный пузырек Евдокии Михайловне, та взяла, вздохнула и молча пошла к себе. Навстречу из задних комнат дачи вышел ее сын, Тимофей.

— Меня кличет, — беспокойно сказал он, — а узнать меня не может…

Сквозь озабоченность на его молодом краснощеком лице проглядывала улыбка.

Старуха умерла в два часа дня. С окраины Малаховки, неизвестно кем оповещенные, пришли две старухи-подружки. Они выли, забивая голосами одна другую. Лидия Васильевна прислушивалась к причитаниям, хотела разобрать слова, но не поняла.

Вечером на дворе Тимофей пилил и стругал доски для гроба. Сестра его, Маша, — толстенькая, в мелких кудряшках — делала из миткаля маленькую наволочку с воланами по краям. Набив соломой, она наглухо, навечно, зашила ее — наволочку ведь, не снимать… Евдокия Михайловна стирала для дачницы белье. И тут были наволочки, но живые, с полотняными пуговицами, с петлями… Дед — муж умершей — сидел здесь же, на бревнах, сложенных у сарая, и пил жидкий чай с баранкой. Пока Тимофей стругал доску, дед приговаривал:

— Ну куда такую! Зря стругаешь! Помене доску надо!..

Деду казалось, что для его тщедушной, мало́й старухи гроб получается чересчур велик. Кроме того, он со своей бабкой жил у дочери на хлебах, и ему хотелось ужаться, поскромничать, чтобы не израсходовать много хозяйских досок.

Лидия Васильевна пошла в погреб за маслом. На обратном пути она остановилась около деда, спросила, сколько же лет было покойнице.

— С тысяча восемьсот восемьдесят второго года жила, с февраля месяца, — отвечал дед, гордясь, что помнит так точно. — А я с тысяча восемьсот восьмидесятого года… Да… Теперь и я следом…

— Отчего же умерла? Что доктор сказал? — спросила Лидия Васильевна.

— Отчего… — Дед положил баранку на стакан и развел руками: собирался поразмыслить, обсудить. — Отчего!.. Да вишь ты, так я скажу…

Но внук перебил.

— От старости, — сказал Тимофей, продувая рубанок. Ему тоже хотелось поговорить. — Доктор был… Главный доктор из больницы. Говорит, сердце как у молодой. Жить будет… Болезней никаких нет. Хороший врач… Он главный в больнице. Ничего не делает. Придет в больницу, спросит: «Ну что? Ну как?» Посидит и уедет. Ничего не делает, а деньги какие получает!.. — повторил Тимофей, радуясь за доктора. Взял рубанок и опять принялся стругать доску. — Болезней нет, жить старуха будет… Да… Умерла от старости.

— Плохо ела, — отозвалась Евдокия Михайловна, разгибаясь над корытом. — Все говорила: зубов нету, не справляется с пищей… Это верно, пятнадцать лет пустой рот… А только я ее плохо кормила!.. Надо было заставлять.

Утром на следующий день на двух полотенцах вынесли гроб. У первого полотенца шел внук и его приятель из школы трактористов. У второго — счетовод, жилец Евдокии Михайловны, и маляр, которого отозвали от работы с соседней дачи. Внук поправил на плече полотенце, посмотрел на высокое июльское солнце.

— Вот дело! — сказал он, расстегивая ворот рубахи. — Лучше бы уж вечером нести! Жарко…

Впереди шла розовая, в мелких завитках внучка Маша, держа в белой салфетке тарелку с кутьей. Позади гроба — Евдокия Михайловна в черном платке и две старухи, которые вчера приходили причитать. У калитки остались дед и какая-то беременная худая женщина, выгнутая, как буква «S».

— Что это Тимофей косит! — громко сказала беременная, когда процессия тронулась. — Надо полотенце повыше перехватить!.. Или задним, что ль, пониже… — Она вышла на дорогу, приложила к глазам ладонь от солнца: нет, гроб не выровнялся. — А гвозди взяли? — крикнула она.

— Ой, нет! — послышалось от гроба, и все стали.

Тимофей передал свой конец трактористу, и тот, закрутив концы полотенца, держал их обеими руками, расставив ноги. Тимофей побежал в дом.

— Как же так? — разводила беременная руками. — Надо гвозди и молоток… Собирались вот, собирались, а забыли!.. Гвозди обязательно надо. Чем же заколачивать?! И молоток, конечно…

Она оживленно и деятельно говорила, посматривая то на Евдокию Михайловну, которая обернулась лицом к дому и ждала Тимофея, то на Лидию Васильевну, стоявшую на террасе. Беременная не шла на кладбище, а потому была рада, что она вспомнила про гвозди и молоток: она тоже вот помогла…

Тимофей вернулся, взял свой конец полотенца, и процессия снова двинулась. Лидия Васильевна подошла к калитке.

— А вы, дедушка, не пойдете?

— Не-е, — ответил дед. — Устанешь… Далеко.

У калитки соседней дачи стояли девочки с крокетными молотками в руках. Дед и беременная вышли на дорогу. Беременная снова приложила ладонь к глазам.

— Косит… Опять, вижу, косит!

Дед перекрестился три раза и пошел в дом.