Машина выехала на прибрежную улицу: слева шумела река, справа, прячась в глубине садиков, стояли низкие, со стеклянными верандами дома.

— Сейчас будет гостиница, — сказал шофер. — Вы забросьте чемодан и ждите меня у калитки. На обратном пути я вас подхвачу на шлюз, — он посмотрел на часы. — До торжественного открытия еще пятьдесят минут осталось… Вам, конечно, интереснее заранее быть.

— Спасибо, — ответил Феоктистов. — Вы меня не ждите. Я уж сам как-нибудь. С дороги надо умыться, чаю попить… Жара ужасная.

В прохладном вестибюле гостиницы женщина в синих тонких брюках, волнуясь, спрашивала по телефону, почему открытие шлюза будет вдруг на час позже. Проходившие мимо двое мужчин с влажными после умывания лицами, прислушавшись к ее разговору, заспорили, успеют ли они на открытие, если пойдут купаться на реку.

И рыженькая, с веснушками на остром носике девушка, которая провожала Феоктистова в номер, спросила:

— Вам вторую подушку сейчас дать или когда со шлюза вернетесь? А то наша кастелянша уже ушла на открытие.

Феоктистов с наслаждением снял пиджак, провел ладонью по полной шее и грузно опустился на стул.

— Я вижу, что открытие шлюза для вас событие! — улыбаясь, сказал он и озорно покосился на рыженькую. — Хотите, Ниночка, я вас удивлю, озадачу? Я на шлюз не поеду! Повидал я их… Не за этим я приехал. Поэтому, если можно, давайте вторую подушку сейчас.

Через час, когда Феоктистов умылся, попил чаю и, сняв ботинки, лежал на кровати, с улицы послышался шум подъехавшей машины, а в вестибюле — голоса, топот ног. Машина отошла, и за колеблющейся от ветра оконной занавеской голоса, затухая, пропали.

В гостинице все смолкло, наступила тишина и, как всегда в безмолвии, стало немного грустно. Но прошло минут пять, и снова подъехала машина, снова в вестибюле раздались голоса и шарканье ног. На этот раз уехали не сразу: кто-то возвращался в комнаты, что-то, судя по тяжелым шагам, тащили. В номер, блестя карими глазами, вбежала рыженькая Нина.

— Товарищ приезжий! — быстро проговорила она. — В грузовике свободно, и могут вас взять… Я сказала, что в гостинице вы остались один-единственный… Поскорее, а я скажу…

И она убежала. «Не поверила, дурочка, что я не поеду!» — подумал Феоктистов и, помедлив, улыбнувшись, стал не спеша надевать ботинки.

Машина была подана под буфет. В кузове стояли ящики с пивом, с хлебом и еще с чем-то, закрытые клеенкой. Когда Нина подвела Феоктистова к грузовику, женщина в белом переднике, сидящая рядом с шофером, взглянув на представительную фигуру приезжего, вышла из кабины, уступая ему место. Феоктистов было запротестовал, но Нина, как старому знакомому, шепнула ему: «Ничего, ничего, она помоложе вас!»

У въезда на плотину грузовик задержали: путь был пока одноколейный, а машины, как передали по телефону, уже вышли с левого берега. Однако шоферы автомобилей, скопившихся у въезда, гудя сиренами, понуждали пожилую женщину в выгоревшей военной гимнастерке открыть шлагбаум — тонкую полосатую жердь.

Ближе всех к жерди стоял грузовик какой-то киногруппы; в нем все двигалось, мелькало, кричало. Из него выскочила женщина, которую Феоктистов видел в гостинице, — теперь на ней было рабочее парусиновое платье — и побежала к дощатой будке. Переговоры со сторожихой, видимо, ни к чему не вели, и на подмогу к женщине из грузовика выпрыгнули еще двое с целлулоидными козырьками на лбу. Для убедительности они захватили с собой кое-что из аппаратуры: желтый треножник и кругловатый, серебристый, весь как бы сучковатый от объективов и окуляров предмет. Было видно, как они потрясали треножником, сверкали линзами, но жердь не поднималась…

Феоктистов любил людей, преданных своей профессии, и потому невольно переживал состояние кинематографистов: на левом берегу, может быть, уже начинается шлюзование, а треножник и линзы находятся на правом!..

Но все кончается. Блестя ветровыми стеклами, показались встречные машины, шлагбаум поднялся, и все нетерпеливое, застоявшееся на правом берегу тронулось вперед.

Феоктистов проехал аванкамерный мост, началась неровная дорога по плотине, и он, ссылаясь на тряску, попросил шофера остановиться и вылез из машины.

* * *

Когда машина уехала, он еще яснее почувствовал, почему не хотел идти на открытие шлюза: он был бы там в шуме и не один… В Ленинграде же мечталось: шаг за шагом обойти, постоять, вспомнить… Так до войны ездил в Тулу: Николо-Завальская улица; забор, на который лазили за грушами; не доходя дома — телеграфный столб, молча и безжалостно ловивший их бумажные змеи; и, наконец, сам дом, конечно, и меньше и ниже, чем казался когда-то…

Феоктистов сошел с дороги и пошел вдоль бетонных «бычков», которые плавной дугой тянулись к тому берегу, откуда доносился гул народа, собравшегося у шлюза. У одного «бычка» он остановился: обращенная к правому берегу сторона «бычка» была вся мелко и часто избита пулями.

«Вот про этот, наверно, Константин писал…»

В письме говорилось, что один «бычок» оставили нарочно без ремонта, чтобы показать, как близко подбирались наши разведчики к правому, занятому тогда еще немцами берегу. Он посмотрел на это расстояние. Оно действительно было очень коротким, коротким для немецкого пулемета…

Феоктистов помнил по газетным фотографиям вывороченные, косые глыбы бетона, оставшиеся на плотине от немецкой взрывчатки, и казалось странным, что все то страшное уродство уничтожено, сглажено — плотина в прежней, памятной ему красе, а эти вот оспинки от пулемета оставлены…

— Чем, милый, любуешься?

К нему, не торопясь, перешагивая через доски и арматурное железо, лежащее у «бычков», подходил старик в брезентовом с капюшоном плаще, какие обычно носят сторожа и в котором, несмотря на жару, старик, видимо, чувствовал себя очень хорошо.

— Да так вот… смотрю, — неохотно отозвался Феоктистов, кивая на щербатый бетон. — Следы остались…

— Не подумай, что забыли, мимо прошли. Нарочно оставили…

— Знаю.

Старик, вероятно, хотел объяснить подробно, но это «знаю» остановило его. Однако тут же он сказал то, что словно отвечало мыслям Феоктистова.

— Все немецкие разрушения и в плотине, и в шлюзе, что вот сегодня заново открывают, в лучшем виде заделали, а это хоть дела тех же рук, но о нашем геройстве говорят… Попробуй-ка в темноте да в холоде через все пропасти под огнем пройти и вон где оказаться! — добавил он вызывающе, горделиво, будто это он сам тогда действовал в темноте и в холоде. — А ведь он, умный, для того и плотину кромсал, чтобы отделиться и в покое на правом берегу сидеть… Не посидел…

Феоктистов отмахивался от мелкой мошкары, которая лезла в глаза, в нос, в рот. Она нападала на него сегодня весь день: на аэродроме, на грузовике — только вот в гостинице он от нее отдохнул. Старика же, видно, она не трогала.

— Вы новенький, поэтому она и лезет, — сказал старик, с любопытством рассматривая столичные, с фигурными вырезами, белые ботинки на Феоктистове. — Говорили, что в июле на эту мошкару специальная стрекоза прилетит, которая и будет ее поглощать. — Он поднял на собеседника острые, но добродушные глаза. — И прилетела. Но поглощать не стала!.. Да и кому охота эту дрянь кушать. Вот я сейчас закурю, — добавил он, вдруг сердито взглянув на бурый рой, слева налетевший на Феоктистова. — Для новеньких одно спасенье — дым…

Этот сердитый взгляд-сочувствие заставил Феоктистова улыбнулся. Старик вынул из-под брезентового плаща жестяную коробочку, в которой оказались две тоненькие дешевые папиросы, известные под названием «гвоздиков». Он протянул коробочку Феоктистову. Эта щедрость тронула, и Феоктистову захотелось в ответ сказать этому чужому, доброму человеку, может быть, не бог весть что интересное для него, но свое, потаенное. Он быстро вынул из кармана портсигар.

— Спасибо! Попробуйте лучше моих, — проговорил он, загораживая портсигаром коробку. И когда они закурили, Феоктистов заметил, будто между прочим: — А я, отец, не новенький. Работал тут… Давно, конечно, когда первый раз гидростанцию строили.

— Вон как! Что же, взглянуть потянуло?

— Потянуло…

— Это быв…ает… бывает, — старик кашлял от непривычного табака. — Что на сад посаженный тянет взглянуть, это понятно, без этого нельзя… А я, помню, вдове одной сарай построил. Не растет и не цветет, а тоже нет-нет завернешь на него посмотреть… Ну, а сюда, конечно…

Он рукой широко повел вокруг себя, но Феоктистов смотрел через его плечо, где из верхнего бьефа в пролете между «бычками» ровным и даже тихим потоком шла темно-серая вода, не подозревая, что через какую-то секунду она будет падать с огромной высоты шумным — в радугах и брызгах — каскадом. Белые облака на далеком водяном горизонте лежали так низко, что казалось, плыли по реке. Справа, у того берега, отбросив черную тень на воду, стоял украшенный разноцветными флажками пароход, видимо ожидавший первого прохода через шлюз.

— Молодость моя тут. Вот еще что, — сказал Феоктистов, продолжая смотреть на воду. — Для меня это первая стройка была… Первые товарищи, первый раз на большом народе… В комсомол тут же приняли.

— Кем же вы работали? — спросил старик, стесняясь своего любопытства. — Прорабом, инженером?

И узнав, что простым бетонщиком, заулыбался, дыхнул дымом на подлетевшую мошкару, помолчал.

— Я так полагаю, — сказал он, — что плотина или станция там, конечно, тоже не растут и не цветут, а вот человек через них продвигается. Я к тому говорю, что начали вы с простого, а теперь образовались до сложного. А через человека — и государство…

Проехали два грузовика с оркестром. Из-за белого блеска труб смутно различались музыканты. Они что-то наигрывали — настраивались, видимо желая с музыкой въехать на торжество. Феоктистов вспомнил, что Константин играет в оркестре и, наверно, он тут сейчас проехал.

* * *

— Вы такого Вакуличева Константина не знаете? — спросил он старика.

— Костю-то? Знаю. С левого берега, арматурщик.

— Он сейчас с оркестром не проехал? Я его по карточке только знаю…

— Нет, никак… — Старик живо, с готовностью обернулся и, хмуря белесые брови, вгляделся в машину, которая уже так далеко отъехала, что только блестело круглое жерло баса-геликона. — Никак не мог! Он же на завод три дня назад железо поехал принимать!..

Старик видел, что это сообщение огорчило приезжего, но он не стал расспрашивать, а только молча и выжидательно смотрел на него. И Феоктистову неудобно было не сказать.

— С отцом его вместе воевал. Вместе в Вену вошли. И глупо получилось: несколько раз он ранен был — выздоравливал, а осложнение от гриппа, и все…

И он рассказал, что переписывался с сыном приятеля, собирался как-нибудь летом увидеть его, передать легкий фронтовой багаж отца — бумаги, фотографии, старые письма, но все как-то задерживали то дела, то обстоятельства. И вот, узнав недавно, что Константин с этой весны работает здесь, он решил в отпуск, по дороге в Крым, заехать сюда. Исполнялось и второе желание: посмотреть гидростанцию, на которой когда-то работал. А вот Константина нет: уехал за железом.

Старик все понял, но, видимо, больше обратил внимание на материальное.

— Вы зря расстраиваетесь! — живо сказал он. — Вещички можно сестренке его отдать.

— Да разве она тут! Она же под Саратовом.

— Тут, конечно, тут! — медленно начал он, радуясь, что удивил приезжего и что теперь можно приняться обстоятельно рассказывать. — Где жила она, это я, конечно, не знаю, но только брат ее сюда вызвал, и сейчас она в гостинице техперсоналом… Да, техперсоналом… А собирается, да и брат ее подбивает…

— Так ведь сестру Ниной зовут? — не спросил, а, вернее, вслух вспомнил Феоктистов.

— Так точно: Ниной зовут…

И пока старик рассказывал, Феоктистов заново припомнил, как рыжая, остроносая девушка спросила его о второй подушке, как пришла сказать об автомобиле…

— А вот и она! — сказал старик, глядя за спину Феоктистова. — Не удержалась, тоже на шлюз бежит.

Феоктистов обернулся и увидал на том конце плотины далекую фигурку в белом. Какое было на ней платье в гостинице, он не помнил, то знал, что не это, не белое, и он на таком расстоянии не узнал бы ее, если бы не рыжие волосы.

— Что же, барышню надо встретить! — подмигнув, как давнишнему знакомому, сказал он старику и пошел навстречу Нине.

Но, странное дело, он испытывал смущение. Он не знал, какие первые слова он должен сказать… Мошкара, как только он вышел из-под защиты старика, снова набросилась на него.

«Дело не в первых словах, — подумал он, — а вообще…»

Это «вообще» было неясно для него еще в Ленинграде, но как-то до встречи с детьми Вакуличева это не беспокоило. И вот наступило… Он был женат, имел детей, но совершенно не представлял, как он должен отнестись к детям товарища. Ну, положим, это не дети, а взрослые люди, но ведь не настолько, чтоб у него к ним могла от отца перейти дружба…

— Я по паспорту узнала!.. Вы дали на прописку… Я догадалась, — подбегая, часто дыша, проговорила Нина. — Костя знал, что вы в июле приедете. В июле, а дня точно, мы не знали… Костя в командировке, скоро будет.

— Конечно, мне надо было бы дать телеграмму. Но я думал, что вы сидите на месте.

Новыми глазами смотрел он сейчас на нее, сравнивая с худенькой девочкой в мешковатом платьице, изображенной на одной из карточек, оставшихся после Вакуличева. «Да и верно: похожа на отца, — думал он. — А рыжее, наверное, от матери». Он улыбнулся, вспомнив, как она, не слушая, отправила его на открытие шлюза. И зря, Нина! Нет, недаром он не хотел идти сегодня. И даже вот встретиться с кем-то из младших Вакуличевых он мог, не уходя из гостиницы!..

По тому, как она, улыбаясь, блестя узкими, карими — отцовскими — глазами, подбежала, взяла его за локоть, он понял, что об одном не подумал: кроме его чувства к ним, есть и их чувство к нему. И если из-за большой, сложной жизни в Ленинграде он не знал, как отнестись к детям погибшего Вакуличева, то у них из-за юного еще возраста все было проще, яснее…

«Ну да, конечно! — быстро подумалось ему. — Я был друг отца, значит, и их друг. Но особый…»

И это «особый» обрадовало, успокоило, как что-то решенное не только для них, но и для него самого.

— Ну, что же, раз все спешат на шлюз, то и мы пойдем! — сказал он, не задумываясь о том, что надо делать и говорить. Он взял ее за руку, на которой почувствовал кольцо, и, раскрыв свою ладонь, действительно увидал на ее мизинце тоненькое девичье колечко с голубым камешком. — Кстати и свой бетон посмотрю, — добавил он. — Я Константину писал, что мой бетон ближе к левому берегу. Сегодняшний день будет не в счет: из-за народа ничего не увидишь, да и неудобно при всех голые неинтересные глыбы рассматривать…

С того берега вместе с порывами ветра доносилась музыка; разукрашенный флажками пароход с черной короткой тенью на серой блестящей воде продвинулся ближе к шлюзу. На палубе его что-то заблистало, и Феоктистов, вглядевшись, различил в этом блеске похожее на огромный калач грузное, добродушное тело баса-геликона. Старик, привалившись к поручням плотины и угловато выставив капюшон на брезентовом плаще, тоже смотрел на пароход, на собиравшихся музыкантов.

— Да у них там два оркестра будет! — сказал Феоктистов, чувствуя в ладони тонкое колечко на доверившейся ему руке.

Сказал он это обрадованно, будто о чем-то очень интересном для него, и Нина живо обернулась к нему. Ее радовали тоже не оркестры, тоже другое и свое: она предчувствовала удивление подруг, когда она сейчас покажется на шлюзе с этим статным, важным, приехавшим на торжество гостем — гостем для всех, а для нее с Костей больше чем гостем…