Прия была той, кто проложил путь. Он чувствовал ее в сангаме — так же, как она, вероятно, чувствовала его, если бы осмелилась протянуть руку. Но она не проявляла к нему никакого интереса. Она вела его, идя впереди, а он следовал за ней.

В Сругне они преклонили колени на земле и наблюдали, как якша вылезает из под земли. Якша, оскалившая зубы, дышащая, словно у нее были смертные легкие.

Глубоко в душе он знал, что Ашок узнал бы лицо, поднявшееся из земли — лицо, обращенное к солнечному свету, ловящее его исчезающие лучи, как цветок в расцвете.

Но в этот момент было неправильно думать об Ашоке. — Рити, — прошептал в нем голос Ашока. Он изгнал его. Смертному не было места в этом — в рождении и возвращении одного из своих.

— Сира Ара, — нежно сказала Прия. — Ты снова живешь.

— Был огонь, — прошептала якша. — А потом долгий сон, в котором я ничего не видела и ничего не видела.

Если я и думала, то только о земле и тьме. — Ее глаза были странными как склера. — Чем я пожертвовала ради возвращения сюда по приказу?

Ты станешь все более и более плотской, подумал Арахли. Твое сердце будет странно биться в груди. Ты будешь чувствовать, как никогда раньше. Небольшие, всеобъемлющие эмоции, рожденные телом, но настолько обширные, что могли бы унести нас из космоса.

Но Прия не произнесла ни одной из тех уродливых вещей, которые проносились в его голове.

Она держала сестру Арахли в своих руках. Качала ее. Рука на голове. Рука на щеке. Она смотрела на Сиру с бесконечной любовью и странностью Мани Ара.

— Это не имеет значения, — прошептала она. — Ты сейчас здесь.

Она сияла так же мрачно, как его мать, словно ее кожа была бумажным фонариком в звездной пустоте Мани Ара. Это было как холодная рука, проходящая по нему, наблюдающая за этим. Ашок скорбел, ужасался. Но Арахли почувствовал что-то острое и прекрасное. Он почувствовал надежду.