Задача, которую поставил перед собой Данилевский, выходила, однако, за пределы его примеров (будь то Китай, Индия или Финляндия) и вообще за пределы конвенционального, так сказать, «органицизма». Автору-то нужно было доказать, что не столько русские, сколько славянское племя в целом, единое по языку, крови и вере с Россией, идет на смену «угасающему», чтобы уж прямо не сказать гниющему племени европейскому (одна из глав его книги так и называется «Гниет ли Запад?»). Иначе говоря, отождествить с индивидом требовалось не народы, а группы народов, племена. И хотя ему не всегда, как мы видели, удавалось следовать собственному правилу, он старался называть «культурно-историческими типами» именно племена. Они тоже, оказывается, рождаются, подобно индивиду, зреют, а потом дряхлеют и умирают — чтобы, если повезет, вернуться в мир как почвенное удобрение для новых типов, «снизойти, — по словам Данилевского, — на степень служебного, для чужих целей, этнографического материала».

Вот это, собственно, и попытался он доказать в «России и Европе». Не может сам по себе русский народ, узнаем мы, создать самобытную цивилизацию (хотя еврейскому, эллинскому или римскому народам создать её почему-то удалось). Для этого русским непременно нужно все то же тютчевское «дополнение» (Данилевский много раз повторяет, что без славянского племени Россия лишь «на три четверти» самостоятельный культурно-исторический тип). Вот почему объединить вокруг себя славян есть для неё вопрос жизни и смерти. И вот почему «для всякого славянина: русского, чеха, серба, хорвата, словенца, болгара (желал бы прибавить и поляка), — после Бога и Его святой Церкви — идея Славянства должна быть высшею идеей, выше свободы, выше науки, выше просвещения, выше всякого земного блага».

Ибо если славяне по каким бы то ни было причинам «не в состоянии выработать самобытной цивилизации, то есть стать на ступень развитого культурно-исторического типа — живого и деятельного органа человечества, то им ничего другого не остается, как распуститься, раствориться и обратиться в этнографический материал, в средство для достижения посторонних целей», уподобившись, скажем, финнам или татарам.

К этому Данилевский, будь он последователен, мог бы добавить, что, поскольку европейская цивилизация «угасает», неспособность славян сменить её на посту лидера в качестве «живого и деятельного органа человечества» означала бы катастрофу и для всего этого человечества. Оно просто впало бы в этом случае в беспросветное варварство. Ибо, кроме славянства, заменить европейскую цивилизацию некому. Тем более, что с Европой дело обстоит, по мнению Данилевского, плохо. Ей предстоит судьба Китая, т.е. смерть от старческой немощи и, похоже, уже очень скоро: «мысль, высказанная славянофилами о гниении Запада, кажется мне совершенно верною». Может ведь повториться то, что произошло после падения Римской империи. Даже хуже, потому что тогда, полтора тысячелетия назад, еще подавали признаки жизни Китай и Индия, еще жива была Византия. А сейчас мир просто превратился бы в цивилизационную пустыню. Короче говоря, славянский аргумент Данилевского много бы выиграл, если бы автор мог апеллировать к интересам человечества.

Но он не мог. С его «органической» точки зрения, интересы человечества были, как мы уже знаем, абстракцией. Хотя бы просто потому, что жизнь человечества никак нельзя уподобить жизни индивида. Кто знает, когда вступило оно в пору зрелости и когда одряхлеет? Уже по этой причине никаких интересов человечества существовать не может. Допустим, борьба с исламским фундаментализмом, который угрожает всем «неверным» одинаково, — и в этом смысле может быть понята как интерес всего человечества, — дело пустое. Ибо «что же такое интерес человечества? Кем сознаваем он, кроме одного Бога, которому, следовательно, только и принадлежит ведение его дел». И потому для смертного никаких обязанностей по отношению к человечеству не существует. Зато «существуют особые обязанности не только к государству, но и к той высшей единице, которую мы называем культурно-историческим типом».

Типов этих от начала истории Данилевский насчитал десять. Вот они: «1) египетский, 2) китайский, 3) ассирийско-вавилоно-финикийский, халдейский или древне-семитический, 4) индийский, 5) иранский, 6) еврейский, 7) греческий, 8) римский, 9) ново-семитический или аравийский, 10) германо-романский».

Произвольность этой классификации ошеломляет. «Откуда взялось, — спрашивает, например, В. С. Соловьев, — целых три культурно-исторических типа для одного семитического племени, которое говорило и говорит на языках настолько близких друг к другу, что Ренан признает неточным даже самое выражение „семитические языки", так как существует, собственно, только один семитический язык?» Почему перечислено десять типов, а не больше и не меньше? Почему одни народы выделены в особые типы, а другие слиты в племена? Почему китайский тип у Данилевского наличествует, а японский нет? Почему был иранский тип и не было тюркского?

Тем более все это непонятно с точки зрения того, как сам Данилевский определяет свои типы: «племя или семейство языков, характеризуемое отдельным языком или группой языков довольно близких между собою — для того, чтобы сродство их ощущалось непосредственно». Я, к примеру, по собственному опыту знаю, что близость турецкого, узбекского, киргизского, балкарского языков ощущается вполне непосредственно. Как же в таком случае объяснить отсутствие в классификации Данилевского тюркского культурно-исторического типа? Но самое главное в другом: как объяснить включение в неё «романо-германского типа», если шведский и итальянский языки не имеют между собою не только непосредственной, но и вообще никакой близости? Точно так же, впрочем, как голландский с испанским или норвежский с португальским.

Между тем все эти прорехи в классификации Данилевского не просто очередной недосмотр автора, они опрокидывают всю его конструкцию, основанную, как мы уже знаем, на противопоставлении грядущего славянского культурно-исторического типа угасающему романо-германскому. Но если, согласно его собственному определению, никакого романо-германского типа существовать не может, то чему, собственно, должны идти на смену славяне?

Самое странное во всей этой путанице, однако, вот что. Хотя значительная часть совершенно конкретных возражений против классификации Данилевского известна уже больше столетия, ни один из его наследников даже не попытался за все это время на них ответить, чтобы хоть как-то защитить своего ментора. Точнее единственным ответом были, говоря словами старинного романса, лишь «упреки, подозренья», а то и, как слышали мы от одного игумена, очень обидные обвинения, что возражающие смотрят на дело «глазами дьявола». По сути же — ни полслова. Почему бы это?