Моя старинная знакомая Вера Михайловна такая, знаете, аккуратистка. Она лет сорок проработала в школе, но давно уже на пенсии, волосы носит пучком и там, где они уже совсем поседели, аккуратно подкрашивает их, знаете, чуть в синеву. Еще у Веры Михайловны есть собачка, тоже немолодая, но аккуратная, голенькая, маленькая, но по характеру довольно неприятная.

Живут они на Остоженке, где, собственно, и я тоже прожил первые сорок лет жизни, но потом нас всех оттуда выселили инвесторы, там один квадратный метр теперь стоит столько, что Вера Михайловна даже никогда не позволит себе этого произнести. Но сама она по недоразумению там сохранилась в какой-то конуре, а кругом теперь одни только банкиры и новые русские.

Вера Михайловна, женщина воспитанная, никогда не проявляет своих чувств к пришельцам, а собачка делает это постоянно и недвусмысленно: задирает лапку и писает на колеса их автомобилей. То есть если туда заедут по ошибке какие-нибудь «жигули», она не обратит на них внимания, но чистую и блестящую машину (Вера Михайловна не знает, как они называются) не пропустит ни за что.

В один из прозрачных октябрьских дней – листья уже летели, но было еще тепло и сухо – Вера Михайловна и собачка вышли в переулок погулять. Собачка тут же направилась к блестящему авто, по брезгливому и деловитому выражению лица намеренья ее были совершенно понятны. А тут как раз и хозяин в каких-то немыслимых кремовых штанах. Вера Михайловна уже с ужасом поняла, что сейчас будет. Но собачка решила, что лучшая защита – это нападение, и как вцепится ему в эти немыслимые кремовые штаны!

Спасло их обеих то, что и хозяин блестящего автомобиля, и хозяйка собачки одновременно открыли рты и закричали, не сговариваясь, но в один голос: «Ой, бля-адь!» Тот, который в кремовых штанах, не то чтобы сразу бросился к Вере Михайловне обниматься, но посмотрел уважительно, сел в свою машину и уехал. А по дороге, может, и простил, она с тех пор его еще не видела.