Я знал, что весь мир лежит у наших ног, но легкость, с которой мы нашли попутную машину, удивила даже меня. Группа альпинистов возвращалась в Ростов на микроавтобусе, и у них было несколько свободных мест. Ирина пыталась сунуть им деньги, но они не взяли. Тогда она купила всем по две бутылки местного пива в Карачаевске. Я не мог в этом участвовать – у меня не осталось ни копейки. Последние свои деньги я истратил в баре Узункола – мы с Ириной несколько раз заходили туда перекусить, пока стояли на Кичкинеколе.

Я не знал, что буду делать в Ростове и надолго ли туда еду, – ни один из нас этот вопрос не поднимал. Я не представлял, как мы расстанемся с ней. Но как я буду жить у нее в Ростове, я представлял еще меньше.

Ирина дремала, положив голову мне на плечо, а я смотрел в окно. Горы становились все ниже и ниже, предгорья сменились плоской степью. Солнце садилось в оранжевые облака, когда мы проехали Кисляковский поворот. Прошло чуть больше месяца с того дня, когда Андрей Петрович высадил меня здесь поздно ночью. Он, наверное, давно уже вернулся в Москву – сидит в своем кабинете, такой же, как месяц назад, только слегка загорел и волосы слегка поблекли. И ждет следующего лета… Нет, наверное, он ждет зимних каникул, чтобы поехать на какую-нибудь «Розу Хутор». А куда еще он может поехать? Не знаю, что это за «Роза Хутор», но туда, кажется, все ездят, такие, как он. Они обречены на эту «Розу»… Они туда едут, как едут на ежегодный техосмотр… Или на воскресный обед к теще… Это не обсуждается – надо, значит, надо…

Я почему-то вспомнил, как знакомая художница делала золотую лепнину в доме у какого-то олигарха. Когда заказчик оговаривал с ней объем работы, его жена сморщилась и сказала:

– Как я ненавижу золото! Просто тошнит от всей этой безвкусицы!

– Меня самого тошнит, – признался олигарх. – А что делать?

Я хотел рассказать эту историю Ирине, но она спала до самого Ростова, и я не стал будить ее.

…Поздно ночью мы подошли к деревянной калитке на плохо освещенной окраинной улочке. Одноэтажные дома стояли здесь, как в деревне, – в просторных дворах, окруженных заборами. Только заборы, в отличие от деревенских, были глухими. Из-за них на улицу свешивались ветки яблонь и диких абрикосов, которые на юге зовут жердёлами; в листве колыхались желтые фонари. Ирина сунула руку в какую-то щель и открыла засов. Мы вошли в темный двор, где, несмотря на осень, пахло сиренью, миновали заросли кустов и подошли к дому, который молчал нам навстречу всеми своими черными окнами. Ирина поднялась по деревянным ступенькам на открытую веранду и ощупью нашла выключатель.

Свет ударил по глазам. Я увидел стол, покрытый грязной клеенкой, бутылку с остатками вина, буханку хлеба, пластмассовые тарелки… А на лавке возле стола лежал человек. Он был одет в несвежий камуфляж. Под головой у него был рюкзак. Человек закрыл глаза рукой, заслоняясь от света, а потом приподнялся на лавке и убрал руку, напряженно щурясь. Лицо у него с одной стороны было в жутких ожогах – красное, с черными пятнами и облезшей кожей. Ожог спускался на шею и исчезал под расстегнутым воротом. А с другой стороны лицо было покрыто многодневной щетиной… Человек сел на лавку, и губы его передернулись:

– Ирка, ты?

Ирина стояла молча, схватившись за дверной косяк.

– Я ранен, Ира. Контузия, и еще много всего. Я… Мне некуда было идти. В таком виде я даже зайти ни к кому не мог… Я думал, ты здесь… А тебя не было…

Ирина молчала.

– Я три дня здесь живу. Просто потому, что мне больше некуда. Но ты… Если ты скажешь, я уйду.

– Почему ты не вошел в дом?

– Я выбросил ключ. Тогда, когда ты сказала мне, чтобы я не возвращался… Я и сам не собирался возвращаться. Там ведь война не на год и не на два, ты сама понимаешь. Я думал там остаться. Или там погибнуть. Мне здесь по-всякому было нечего больше делать. А потом контузия, почти сразу. И несколько осколочных…

– Почему ты не звонил?

– У меня нет больше мобильника.

– Что у тебя с лицом?

– Да это ерунда, это пройдет. Вот только с глазами не очень… Мне, наверное, лучше уйти. Я только свои шмотки заберу, а то у меня почти ничего нет, кроме того, что на мне. Ты можешь мне все собрать и вынести.

Он встал. От него пахло потом, чем-то кислым и еще – металлом и машинным маслом. Он стоял и, кажется, не видел меня. Он смотрел на Ирину. А она подошла к нему и уткнулась лицом в его грязный камуфляж. Он осторожно обнял ее за плечи и сразу отпустил.

– Я сейчас уйду, Ира.

– Ты все такой же дурак, как и прежде, – сказала она.

Она отперла дверь и втолкнула его внутрь. Сама зашла следом.

Она оставила дверь открытой, и я занес ее рюкзак и положил в прихожей.

Потом я спустился со ступенек и прошел обратно по дорожке, выложенной кирпичом. Теперь окна дома ярко светились, и я увидел, что вдоль дорожки цвели разноцветные георгины, а за ними густо ветвилась сирень – зеленая и свежая, как в начале лета. Я заметил несколько пышных гроздьев – я и не знал, что сирень может цвести осенью. Я остановился возле калитки и постоял немного, глядя в сад. Сирень пахла так, что голова кружилась. Но сверчки истово и жарко пели о том, что лето все-таки закончилось. На веранде горел стеклянный шар, он просвечивал сквозь яблоневые листья, и они принимали все оттенки, от черного до нежно-зеленого и даже золотого. Ветра не было, но листья слегка шевелились и шелестели. Огромная ночная бабочка – бражник – пролетела, полоснула меня крылом по лицу и скрылась на веранде.

Я вернулся, взял со стола бутылку и из горла допил все, что там было, – средней руки портвейн. Потом вышел на улицу и пошел в сторону трассы.

Я больше не видел Ирину, но в сети и по телефону мы иногда общаемся. Дела у нее обстоят фигово – она никогда не жалуется, но на прямые вопросы отвечает правду. Муж ее болеет, надеется оформить инвалидность, но это сложно, долго и стоит больших денег. Их фирма закрылась. Ирина пыталась устроиться на работу, но в провинции никому не нужны женщины ее возраста без определенных занятий. В конце концов она нашла какой-то надомный бухгалтерский приработок, но платят ей копейки. Машину они продали, и все деньги давно ушли на лечение. Раза три я переводил ей небольшие суммы – она очень сердилась, но деньги обратно не возвращала, и я понял, что у нее все совсем хреново.

Она сказала мне, что многие друзья от нее отвернулись, узнав, где побывал ее муж, и она вполне их понимает. А потом засмеялась и добавила, что все равно ей гораздо больше нравится быть в глазах окружающих подружкой боевика, чем одинокой женщиной предпенсионного возраста. Она сказала, что ее жизнь сейчас – это сплошное приключение. Психологическое приключение. Она сама не ожидала от себя такой терпимости. А все, кому это не нравится, могут убираться. И она так четко сформулировала, куда именно убираться, что я даже удивился.

Мы с Ириной собираемся как-нибудь снова пойти в горы. И ее муж собирается с нами – она так сказала. Он все о нас знает, но все нормально. А что касается нагрузок, он сказал, что выдержит. Она тоже так считает: в смысле, что все нормально и что он все выдержит. А я никак не считаю, но я сделаю, как она скажет. В горах я по-всякому не стану ни с кем спорить – в горы ведь не для этого идешь.

А вообще, я никогда особо не понимал женщин – может, потому у меня и нет никого…