Мы с Женькой довольно часто говорили о политике, и я удивилась, что он ни словом не упомянул об этом в своей рукописи. Мы много спорили, и иногда дело доходило почти до ссоры. Политические взгляды у нас с ним были примерно одинаковы, но он, в отличие от меня, ходил на митинги, стоял в каких-то пикетах и провел немало часов в автозаке и в полиции. Он не мог понять, почему я во всем этом не участвую.
Я пыталась отшучиваться.
– Женька, ты буддист, у тебя впереди много жизней. А у меня – только одна. Я не хочу тратить ее на борьбу с подонками. Слишком часто случается, что в политической жизни, и вообще во всяких социальных разборках, именно подонки диктуют повестку дня. Они совершают подлости, а мы эти подлости переживаем, мы из-за них ночей не спим, мы придумываем, что с этим можно поделать… В результате наша жизнь вовлекается в орбиту этих подлостей. А я не хочу, чтобы подлецы определяли мою жизнь. Я хочу жить так, как если бы их не было, и иногда у меня это получается.
– У меня это получается всегда, – говорил он, – и ты могла бы это заметить! Я живу в своей системе ценностей… Но я молод, здоров, и мне есть чем и для чего жить. Я мог бы забить на все. Но когда я вижу детей, которым всем миром собирают деньги на лечение… Когда я вижу хороших ребят, которых кидают в тюрьмы ни за что…
– Женька, все эти пикеты ничего не изменят. Ты сам это прекрасно знаешь. Переведи деньги конкретному ребенку или поставь подпись под конкретной петицией – это реально может кому-то помочь. Но когда ты выходишь против системы, ты это делаешь для себя. И тогда получается еще хуже, потому что это ложь. Ты выходишь на пикет, делая вид, что борешься за правду, а на самом деле просто пытаешься бросить кость собственной совести, чтобы потом спокойно ехать в горы… Это ложь и фальшь. Ты выходишь, зная, что ничего изменить нельзя, тебя кидают в автозак, ты там делаешь селфи, потом проводишь несколько действительно неприятных часов или дней в заключении и после этого чувствуешь себя вправе ехать отдыхать. Типа, ты свое отсидел – свою лепту внес. Что-то в этом есть от христианских мучеников: лишь бы пострадать. Страдание как самоцель. Только они на арену со львами шли, а ты отделываешься дубинкой по ребрам и короткой отсидкой… Но суть та же: ты сам идешь и напрашиваешься, чтобы тебя побили. Ничего другого от своих действий ты ждать не можешь.
– Ты просто боишься! – кричал Женька. – И логикой пытаешься оправдать свое неучастие! Ты ходила на разрешенные митинги? Ну, скажем, в одиннадцатом-двенадцатом году? С белой ленточкой?
– Ходила. Только без ленточки, потому что мне этот символ уже тогда казался глупым. Митинговала под присмотром полиции, в загончике, как для овец. Ни в чем равном по глупости я в жизни не участвовала. Мне этого хватило!
– А может, тогда это было безопасно, вот ты и участвовала? А теперь, когда можно реально дубинкой схлопотать и даже реальный срок получить, у тебя появляются отмазки – типа это бесполезно?
Мы так и не пришли ни к какому соглашению. А потом, через четыре года, я написала небольшой фельетон на эту тему. Я посылала его на какой-то конкурс, но он так и не был опубликован. Я привожу его здесь, чтобы завершить наш с Женькой спор. К сожалению, Женька уже не может мне ответить. Но кто знает, а вдруг мы еще встретимся с ним на той общей для всех религий вершине, о которой мы когда-то говорили. И пусть он возразит мне, если эта тема еще будет его волновать.
– Они таки утвердили это! – закричал Максим, отрываясь от компьютера. – Нужен стаж с четырнадцатилетнего возраста. Остальные пенсию не получат! А это значит, что ее никто не получит.
– Ну почему, – робко возразила жена, – Викина бабушка в четырнадцать лет уже работала на военном заводе.
– Ну вот она и получит, а остальные…
– Она тоже не получит. Она умерла незадолго до последней войны с Белоруссией.
– Вот и я о том же… Нет, ты как хочешь, а я пойду на митинг…
– Он же несанкционированный… – У жены задрожали губы.
– Ну и пусть! Я не намерен больше это терпеть!
Максим привычно собрался – запихал в рюкзак пластиковую бутылочку с водой, влажные салфетки, пачку печенья…
– Паспорт оппозиционера не забудь, – напомнила жена, – и талончик для автозака.
– Про паспорт помню, – отозвался Максим. – Только там уже места не осталось для очередного штампа. Надо пойти поменять… И талончки закончились. Ничего, кто-нибудь поделится… Там наших много будет. Народ устал… Я уверен, сегодня тысячи людей наконец выступят… Мы им покажем! У них штампов не хватит…
Максим вышел из квартиры и спустился вниз, в домовый комитет. Там уже стояла небольшая очередь.
– Кто за разрешением на митинг? – спросил Максим.
– Тебе на санкционированный?
– Еще чего! – сказал Максим, гордясь собой. Очередь уважительно загудела и пропустила его вперед.
Разрешение оформили неожиданно быстро. Вместе с Максимом несанкционированно митинговать собирался Василий из второго подъезда. Они дошли до ближайшей остановки автозаков, и Василий поделился с Максимом талончиком на проезд.
Платный подвоз оппозиционеров на митинги силами ОМОНа ввели недавно, и это оказалось очень удобно для обеих сторон. Автозаки в сторону площадки для протеста все равно шли пустыми, и плата за проезд окупала расходы ведомства на бензин. А для самих митингующих это и вовсе было решением проблемы. Ведь загон для несанкционированных митингов находился так далеко за городом, что добраться туда можно было только на своей машине либо на такси. А талончик автозака стоил копейки, и его мог позволить себе любой пенсионер… «Раньше мог позволить, – мрачно подумал Максим. – Ну ничего, сегодня мы им покажем…»
Пройдя звенелки и дав на скорую руку обыскать себя, Максим и Василий зашли в огромный, окруженный бетонной стеной двор, похожий на стадион. По периметру его шли лавочки; отдельные зоны, отведенные для разных партий, были огорожены веревочками и помечены соответствующими символами и флажками. Сбоку помещалась стойка регистрации. Улыбчивая девушка в полицейской форме долго искала в паспорте Максима место для очередного штампа.
– Ты паспорт-то поменяй, – интимно шепнула она. – В следующий раз не зарегистрирую. Ишь, пятая колонна!
– А я и без регистрации помитингую, – пошутил Максим.
– Ладно, распишись вот тут.
– А что это?
– Расписка. Что ты согласен на разгон силами ОМОНа и казаков. И не будешь предъявлять претензий, если тебя нагайкой отхлещут.
– Как это, нагайкой? – опешил Максим.
– Не нравится, не митингуй, – подмигнула девушка, – или ходи на разрешенные митинги… Давай не задерживай…
Максим гордо пожал плечами и подмахнул бумажку.
Вместе с Василием они нашли себе место на лавочке. Было жарко. Народу в загоне становилось все больше. Кое-где мелькали бумажные баннеры – белые или крашенные в цвета соответствующих партий. Лозунгов на них не было: текст полагалось согласовывать за две недели, а этот митинг был стихийным, и никто, конечно, не успел подготовиться.
– Ничего, – сказал Максим Василию. – И так все ясно! Смотри, сколько народу! Это же почти революция!
Василий согласно кивнул и вытряхнул в рот остатки воды из бутылки.
Время шло, становилось все жарче. «Надо бы узнать, когда начало», – подумал Максим. Он направился к ближайшему полицейскому.
– Часа через три, не раньше, – ответил тот. – Народу очень много, автозаки не успевают подвозить.
– Черт, как всегда у нас все через жопу делают! – возмутился Максим. – Вы что, заранее не знали, что пенсионная реформа вызовет небывалый протест! Могли бы транспорт обеспечить! Про питьевую воду я уже молчу… Вам бы только воровать! И свободы душить… Я хоть за водой смотаюсь, автостопом. Где здесь выход?
– А вон, где казаки стоят. Получишь пять плетей и вали.
– Это за что?
– Ты бумагу подписал?
– Ну подписал. Но я не хочу…
– Люди за реформы ратуют! За свободу! За будущее наших детей! А ты свою шкуру жалеешь! – Полицейский сплюнул и отвернулся.
Маским еще немного потолкался в толпе. Жара становилась невыносимой.
«В конце концов, что мне плети! – подумал Максим. – Я сюда не за печеньками ехал. Я этим исполню свой гражданский долг, я докажу, что не боюсь. Что мне эти сатрапы режима, эти вертухаи духа…»
Он подошел к калитке, возле которой толпился народ и стояли два опереточных казака в папахах. Снаружи раздавались крики, свист плетей и звуки ударов.
– Выйти можно?
– В очередь! – прикрикнул на него один из казаков. – Много вас тут, борцов за лучшее будущее.
«А ведь и правда много! – подумал Максим с неожиданной гордостью. – И раз от раза все больше! И какие хорошие лица у всех! Приятно стоять в этой толпе, делить с ней ее радости и горести, ее надежды. Какое чувство единения! Какой общий порыв!»
Он улыбнулся стайке студентов, стоявшей в конце очереди, и пристроился за ними.