В самом Глобусе нам ничего съедобного не обломилось. Но в широком смысле Глобусом называют несколько разных турбаз, разбросанных по долине Махар, – мы там немного потусовались и нашли какую-то кафешку. Ну, нормальной ее можно было назвать только с голодухи[21], потому что там орала мерзкая музыка и какие-то подвыпившие типы слонялись. Под навесами за длинными столами сидели пузатые мужики, и толстые накрашенные тетки, и жиденькие возбужденные телки. А перед ними было навалено столько еды, сколько нормальные люди за год не съедят. Но эти сжирали и еще заказывали. Вокруг все было уставлено машинами, возле них стояли раскладные столики, и там тоже лежала еда, и торчали бутылки, и обильные объедки стыли на пластиковых тарелках, а между машинами дети играли в мяч, и из каждой машины орала своя музыка, одна другой тошнотворнее. А над всем этим миром – над дорогими джипами, над унылыми дачными домиками, над потными, источающими алкоголь телами, над полупустыми бутылками, над тарелками с недоеденным мясом, над мощной фиолетовой теткой, которая хохотала, уткнувшись носом в золотую цепь на груди своего спутника, – над всем этим плыл голубой шашлычный чад, приправленный легким запахом туалета. Чад застревал в ноздрях, запутывался в волосах, пропитывал одежду – наверное, он становился чем-то вроде опознавательного знака, знака принадлежности. Вернувшись домой, эти люди еще несколько дней будут чувствовать запах горелого мяса, осевший на сиденьях машин, на обуви, на взятых из дома шезлонгах – на всем том, что не засунется в стиральную машину. Этот запах въестся в кожу и легкие. Им будут пахнуть волосики детей, он будет мерещиться взрослым, когда они лягут спать… И люди будут шевелить ноздрями и удовлетворенно вспоминать, как они здорово оттянулись «на природе»…

Мы выбрали место, где было чуть меньше музыки и вони, и я пошел к стойке и заказал хычины, какое-то мясо, нарезку из овощей и чай. Еще я заказал два стакана вина, потому что подозревал, что Ирине это сейчас не помешает. Потом я объяснил ситуацию мужику за стойкой и попросил подобрать нам еды дней на десять – такой, которая не портится. Магазина здесь не было, но мы с ним все обсудили, и чуть позже он притащил нам две полиэтиленовые сумки со всякой всячиной. Он поклялся, что хычины с сыром и картошкой пролежат дня три-четыре. А еще он предложил мне сало, местный сыр, вяленую рыбу, хлеб, помидоры, морковку, лук, сигареты… Фабричных консервов у них не было, но были стеклянные банки с местными закрутками. От грибных я отказался, а баклажанную икру, аджику и варенье взял. Чаем и кофе здесь не торговали, их можно было пить только за столиком, но все-таки я выпросил по пачке. Еще я выпросил картошки и пачку макарон. А кроме того, мужик мне посоветовал взять местную чачу. Я попробовал ее и купил две бутылки. В горах вообще не стоит злоупотреблять спиртным, но иногда оно нужно, чтобы согреться и снять стресс. Кроме того, у меня было подозрение, что в серьезные горы мы больше не пойдем, а ограничимся зоной леса. У нас на двоих была только одна страховочная система, один ледоруб и один спальник. Газ у нас закончился, заправить баллончики, как выяснилось, можно будет только завтра вечером, а торчать здесь еще сутки мне как-то не улыбалось… Короче, я решил, что мы в ближайшее время обойдемся без экстрима.

Я истратил почти все деньги, какие у меня были. Потом я вернулся к столу, где сидела Ирина, и скоро нам принесли тарелки с едой и два полных стакана. Вино оказалось вполне приличным, и еда тоже. Мы так отвыкли есть вволю, что я получил огромный кайф от всего. Я боялся, что Ирина из-за своих переживаний только поковыряет в тарелке, но она ела с аппетитом. Потом мужик принес нам запасы в дорогу. Ирина ужаснулась тому, сколько я всего набрал, и хотела со мной рассчитаться, но я не дал. Мы даже чуть-чуть поссорились, но я настоял на своем. Я не хотел, чтобы она тратила деньги, – я так понял, что, когда она вернется в Ростов, ей будет особо не на что жить. Она немного помогала мужу с его фирмой, но зарплата у нее была символическая, а теперь и той не будет. Случайные журналистские приработки были так малы, что вообще не делали погоды. Они с мужем много путешествовали за его счет, он оплачивал ее сплавы, и машину он тоже оформил на нее. Но сбережений у нее не было, и она жила от одной суммы, выданной мужем на хозяйство, до другой…

Тем временем стемнело, и я понял, что нам надо отсюда дергать, если мы не хотим платить за ночлег и до утра наслаждаться группой «Нэнси» и Викой Цыгановой. Мы запихали еду в рюкзак, а компрессионный мешок со спальником вынули – Ирина распустила лямки и надела его на плечи, как маленький рюкзачок. Туда еще и часть шмоток влезла. Ирина зажгла фонарик, и мы пошли вдоль дороги, пытаясь найти какую-нибудь тропу, ведущую в лес. Но устья всех троп были так замусорены, что нам не хотелось на них сворачивать. Тогда мы без всякой тропы продрались через заросли и метрах в ста от дороги нашли плоскую площадку под соснами – не поляну, но пятачок, где можно поставить палатку. Костер нам был не нужен, поэтому мы не боялись, что кто-нибудь увидит нас и припрется заводить знакомство. Мы на скорую руку установили палатку, закинули в нее спальные принадлежности, а рюкзак с едой я хорошо завязал и повесил на дерево, чтобы лесная живность не добралась до наших припасов. Ирина заползла в палатку, и только тут я понял, как она измучена. Она не стала переодеваться, расчесываться, умываться… Раньше она всегда лезла в ближайшую речку, чтобы хоть как-то помыться или сполоснуть лицо и почистить зубы. А сейчас она даже влажную салфетку не достала. Просто упала на каремат и отрубилась. Я подумал, что надо было перепаковать еду и постелить рюкзак на дно палатки, но было уже поздно. Я укрыл Ирину спальником и примостился рядом. Какие-то корни и камни впивались мне в бок, но я не хотел вертеться, чтобы не разбудить ее. Довольно долго я лежал без сна. А потом я почувствовал, что она плачет. Я молча обнял ее, она уткнулась носом мне в шею и плакала, пока не заснула снова. А может, она просто притворилась спящей, чтобы успокоить меня… Так или иначе, она притихла, и я наконец уснул.

Утром я проснулся первым. Снаружи уютно пела кукушка, и тени листьев играли на желтом своде палатки. Я раскрыл полог, и палатка наполнилась запахом свежей травы. Крохотная голубая бабочка влетела внутрь, растерянно затрепыхалась в солнечной пыли и уселась, подрагивая крылышками. Я испугался, что мы ее раздавим, и попытался выдворить гостью, но ее притягивал ослепительно алый нейлон спального мешка… Алые тени озаряли лицо Ирины, щеку пересекала царапина, губы были измазаны ягодным соком. Она улыбалась во сне. У нее часто бывало такое выражение – смелое, открытое и чуть-чуть радостное. Она даже в дождь и холод держалась так, будто стоит на солнечной вершине и победно улыбается навстречу ветру. Но сейчас она никак не держалась, потому что спала, и все равно губы у нее изгибались, как лук у Артемиды, и подбородок был приподнят, а скулы слегка розовели. Короткие темно-рыжие завитки падали на лоб и делали ее похожей на мальчишку. Я подумал, что ей сорок восемь, но можно дать и тридцать… Чем занималась она все эти годы, чтобы в конце концов проснуться в рваной палатке рядом с таким случайным шалопаем, как я, – без мужа, без денег, без работы, вообще без какого-нибудь стоящего занятия, кроме горных сплавов? Хотя если посмотреть, то у меня тоже не было жены, денег, толковой работы и какого-нибудь стоящего занятия, кроме экстремальных путешествий. Но я как-то привык считать, что я молод и у меня все впереди… Может, она тоже так думает? Она говорила, что теперь ее жизнь войдет в новую яркую полосу. Кроме того, у нее есть сын… Но все равно, скоро она вернется в пустой дом… Чем она будет жить (я не о деньгах)? Пока мы вместе шли по высокогорью, мне казалось, что мы знакомы всю вечность, а теперь я понял, что совсем не знаю эту женщину…

А она потянулась, открыла глаза – я только сейчас осознал, какого они редкого, темно-синего цвета, – и улыбнулась победно и нежно сразу. Она сказала:

– Привет, Женька! Ты еще не сделал кофе?

У нас не было воды, и мы пошли искать ручей. Он нашелся довольно быстро, и мы поплескались в нем по очереди. Над крохотным водопадом сияла радуга, и солнце искрилось в каждой капле воды, которую мы щедро разбрызгивали по траве. Лиловые колокольчики намокли и стали ярче – казалось, они сейчас зазвенят от радости. Ирина сорвала один стебель и воткнула себе за ухо. Пахло свежестью и водяной пылью, но горячий ветер приносил откуда-то жаркий августовский запах малины и нагретой хвои.

– Смотри, сколько ягод! – воскликнула Ирина.

Мы залезли в малинник и долго паслись там, пока не поняли, что не знаем, в какой стороне наша палатка. Но мы ее нашли, я сделал маленький костерок и сварил кофе, а Ирина накрыла на стол. Мы ели хычины и помидоры, и я подбрасывал в костер небольшие веточки, чтобы огонь и запах дыма делали нашу жизнь уютнее. И еще мы выпили по крохотному глотку чачи – с той же целью.

– Куда мы пойдем дальше? – спросила Ирина. Лиловые колокольчики качались у ее виска, оттеняя грозовую, с фиолетовой нотой, синеву глаз.

– Куда хочешь! Весь мир перед нами. У нас есть палатка и еда на десять дней. Можно автостопом доехать до северных морей – там сейчас белые ночи. Или до Байкала… Или поехать в Урюпинск и посмотреть на памятник козе. Я всю жизнь мечтал попасть в Урюпинск, но как-то не получалось.

– А я в Бобруйск, – улыбнулась Ирина. – Но глупо было покупать еду в ресторане, если мы едем в Бобруйск.

– Честно говоря, я вчера считал, что мы будем гулять по Кавказу, потому и купил все это… А сейчас вдруг подумал, что мы можем ехать куда угодно. Хочешь в Бобруйск?

Она улыбнулась и снова стала похожа на мальчишку:

– Это, наверное, странно, но я бы охотно повторила наш маршрут, только в обратную сторону.

– Он тебе так понравился?

– Да… – Она смутилась и спрятала нос в ладони… У нее был красивый нос, чуть широковатый, но породистый, с изящными, тонко вырезанными ноздрями. Когда я на них смотрел, мне почему-то вспоминались розовые, обкатанные волнами раковины тропических морей. Хотя, конечно, ее нос совсем не был похож на ракушку, это просто мне так мерещилось… А она вытащила свой замечательный нос из ладоней, потерла его и сказала: – Ты знаешь, я была так счастлива все эти дни… Я даже как-то забыла о своих проблемах… Я столько лет мечтала о настоящих горах… Но мы когда шли, мне трудно было, и страшно тоже… Я не получила от этих мест всего того, что могла бы… И мне теперь жалко… Если бы я снова оказалась на леднике Мырды, я бы уже не боялась, а ловила чистый кайф. И я бы не думала о мокрых ногах и о том, что еда заканчивается… Я теперь знаю, что все это фигня…

– Мне кажется, ты и раньше об этом знала…

– Знала, но не до конца… И в том, втором, лесу, что мы вчера проскочили на ходу, – там столько красивых мест было. Я шла и думала: вот бы здесь пожить… А потом – нет, лучше здесь… Когда мы с тобой в лесу стояли, мы ведь место не выбирали, дотащились до первых деревьев, а наутро просто передвинули палатку в тень… А теперь мы можем жить где вздумается. Правда, здорово?

Ее глаза напоминали цветом грозовое небо, но в них не было грозы, а было ожидание радости… Вчера в это время она была замужем – любила мужчину и была верна ему. Сегодня ночью она плакала, и ее слезы затекали мне за воротник… Суток не прошло, и она уже радуется и мечтает о жизни на лесной поляне… Я плохо знаю женщин, но мне казалось, что они иначе ведут себя, потеряв мужа… А как они себя ведут? Я никого еще не видел вот так, в день потери… Сам я, когда разошелся с Маринкой, неделю валялся на диване и никого не хотел видеть. Только смотрел какие-то дурацкие фильмы и пил пиво. И даже в горы не уехал, хотя и понимал, что горы мне помогут, – просто не мог себя заставить собрать рюкзак, наметить маршрут… А ведь мы с Маринкой жили раздельно, просто встречались, и я никогда не был в ней уверен. Маринка была классной, но какой-то не очень настоящей – как будто она насмотрелась фильмов про красивых и умных женщин и стала играть одну из них… А Ирина была настоящей. Она была надежной, смелой и веселой. Я вспомнил, как она смеялась, когда шла, замерзшая и голодная, по леднику Гвандры… И как радовалась каждой падающей звезде, и каждому встреченному водопаду, и каждому грибу, зажаренному на веточке… Может, так и надо, чтобы настоящая женщина забывала свою большую любовь за одни сутки, – кто я, чтобы судить?

– Собирай палатку, – сказал я. – Мы пойдем в тот лес, который тебе понравился, станем на любой поляне, которая тебе нравится, и будем жить там, пока тебе не надоест. А потом пойдем через Гвандру и Мырды обратно в Узункол. Точнее, в долину Кичкинекола. Ты же хотела побывать на Кичкинеколе? Все будет так, как ты хочешь… Только на ледниках ты будешь беспрекословно подчиняться, потому что у нас почти нет снаряги и я не хочу, чтобы один из нас снова угодил в трещину…

– С трещинами покончено! – объявила она и победно улыбнулась. – С любыми! С ледяными, психологическими, идеологическими… Мир будет надежен, ясен и целен. Он будет полон простых радостей, а я буду послушна, как бетховенский «Сурок»!

Она засвистела «Сурка» и стала складывать палатку.