Я обрадовался, что Ирина хочет остаться. Но у нас совсем не было еды – только чай и кофе – как раз без них можно было бы обойтись, заменив их отварами трав и ягод. У нас даже сахар закончился. Вокруг росло много черники и так-сяк малины (мы ее уже изрядно объели), да кое-где попадались отдельные ягодки земляники. На опушках могли встретиться одуванчики. Может, где-то по берегу росли еще лопухи – вчерашние я срезал, оставив один куст (я всегда оставляю один куст или стебель любой травы, которую срезаю, – на развод)… Место было не очень грибное, это я уже понял. Я успел осмотреть наш лес сверху: он, по моим прикидкам, имел примерно пятьсот метров в диаметре и никаких неожиданностей, вроде богатых на грибы чащоб, не таил… Но здесь лежал путь между турбазой «Глобус» и альплагерем «Узункол», проходила торная тропа на Гвандру и Мырды. Последняя группа, судя по снятой нами записке, была здесь три – нет, теперь уже четыре дня назад. Сейчас начало августа, самый сезон. Быть не может, чтобы какие-нибудь туристы не прошли мимо нас сегодня-завтра и не оставили нам чего-нибудь поесть.

Я поделился своими соображениями с Ириной, и она сказала, что мы не пропадем в лесу, раз уж не пропали на двух ледниках. Мы только решили перенести наш лагерь немного глубже в лес, потому что солнце уже шпарило вовсю и на опушке было жарко. Мы нашли чудесное место под соснами. Река с грохотом катилась вниз в полусотне метров от нас. Весь этот поросший лесом склон был довольно крутым, но на нашей новой стоянке имелись две небольшие горизонтальные террасы. На одной мы поставили палатку, на другой устроили костер и вообще кухню-столовую… Ирина сорвала пригоршню молодых сосновых иголок и отправила в рот. Я последовал ее примеру – иглы были горькие, но свежие, острые на вкус, и жевать их было приятно.

Обустроив лагерь, мы слегка постирались в речке и развесили шмотки по кустам. Нагрели на костре воду и по очереди помыли голову, поливая друг друга из кружки. Вокруг запахло шампунем и цивилизацией. Потом мы взяли кульки и клапан от рюкзака и отправились на поиски еды, прежде всего грибов. Они встречались нечасто, но времени у нас было навалом, и часа за три мы набрали полклапана. А потом мы услышали голоса и прямо сквозь заросли бегом продрались на тропу. Нам повезло: вверх, в сторону Гвандры, двигались пятеро – четверо мужчин и женщина. Они все были уже не первой молодости, лет так за сорок-пятьдесят, и изрядно запыхались, потому что день был жарким, а подъем довольно крутым. Мы пригласили их выпить компота. Их руководитель поворчал, что нельзя задерживаться, но женщина настаивала. А когда я сказал, что мы сами только что прошли маршрут, который им предстоял, они уже без всяких споров завернули в наш лагерь.

Мы напоили гостей кислым черничным компотом, который сварили утром. Потом мы курили, и женщина с завистью разглядывала нашу стоянку – я так понял, что она охотно бы осталась здесь на денек-другой, но у руководителя группы были свои планы. Они шли из Глобуса, уже сделали одну ночевку и вторую запланировали на озере перед ледником Гвандры. Трое из них ходили этим маршрутом лет двадцать назад и теперь решили его повторить. А еще двое, включая женщину, были чайниками, которым впервые предстояло оказаться на леднике, и они слегка нервничали, особенно женщина. Мы рассказали им о состоянии обоих ледников, о тонком насте, сквозь который чуть не провалилась Ирина, о камнепаде на морене Мырды, о трещине, в которую провалился я, и о моем утраченном рюкзаке. Их это слегка напугало, прежде всего моя трещина. Я посоветовал им не вылезать на середину ледника, как это сделали мы, – это совсем необязательно было. Они сказали, что у них есть полный комплект обвязок, веревок, ледорубов, кошек и всего, что надо, и я их заверил, что если идти по правилам, то маршрут этот совершенно безопасен. Пусть только соблюдают дистанцию и держат ледорубы наготове, а потом не суются под камнепад, и все будет хорошо.

Гости сами предложили нам еды. Они оставили нам треть буханки черного хлеба, кусочек сала, луковицу, один пакетный гороховый суп и немного кускового сахара. И еще оставили начатую пачку сигарет. Мы просто обалдели от такого богатства.

Когда они ушли, мы сразу занялись обедом – к этому времени нам уже безумно хотелось есть, даже мне. Мы ведь еще вчера, мягко говоря, не переедали, а сегодня и вовсе завтрак был скудным. Черника – это хорошо, но когда завтрак состоит в основном из черники, то очень скоро ты на нее уже смотреть не можешь.

Мы разделили сало на три части, граммов по сто каждая, одну часть мелко порезали, поджарили на крышке от котелка, а потом добавили туда нарезанные грибы, треть луковицы и корни одуванчика – Ирина нашла-таки опушку, где росли одуванчики. Потом мы все это выложили в кипящую воду, в которой уже бурлила треть горохового пакета, и добавили мелко порезанные одуванчиковые стебли и листья, которые сначала обдали кипятком – чтобы меньше горчили. Получился роскошный суп, довольно густой, потому что грибов было не так уж и мало и мы их жарили в два приема. Суп все-таки слегка горчил, но был вкусным и сытным, и мы почти наелись. На десерт были чай и малина. Сахар мы оставили для утреннего кофе. Хлеб тоже оставили – для завтраков и ужинов, потому что жареные грибы без хлеба – это совсем не то, что с хлебом… Мы прикинули, что без труда продержимся на своих запасах три дня, включая сегодняшний. Еще два раза мы сварим такой же суп. Из трети буханки получаются двенадцать узких общепитовских ломтиков хлеба, и мы будем получать по ломтику на завтрак и ужин. А иногда даже по два ломтика, потому что первое утро уже прошло, а в последний вечер мы купим еды. Значит, два дня мы можем жить здесь, а потом за один день дойдем до Глобуса. А если повезет, с нами еще кто-нибудь поделится.

После обеда мы валялись на теплой хвое. Ирина читала Бродского, а я смотрел на облака и на Ирину – и то и другое было приятно. Иногда она что-то читала вслух, и случалось, я даже подхватывал на память. А потом я вдруг услышал:

И это явно был не Бродский. Что-то такое знакомое, из детства, и как будто это было со мной. И вдруг я вспомнил:

А Ирина рассмеялась и продолжила:

– Чего это ты вдруг? – спросил я.

– Не знаю, просто вспомнила. Это Джордж Стерлинг.

– Я только помню, что это эпиграф к «Сердцам трех»[18]. В оригинале я его раньше не слышал, потому и не узнал сначала. А сам роман исключительно глупый. Но в детстве я его любил, конечно. Я так живо представлял, что я с ними путешествую по Кордильерам, что мне до сих пор иногда кажется, что я там был. Ну то есть, если меня спрашивают, был ли я в Кордильерах, я на автомате отвечаю «да», а потом уже понимаю, что нет. Хотя те Кордильеры, конечно, не имеют никакого отношения к реальности – какие-то тоннели с бездонными колодцами и спящая красотка с ее волшебным зеркалом… Но от этого «Мы – спина к спине – у мачты» я просто балдел. И, как сейчас выяснилось, до сих пор балдею.

– Я тоже. Потому я и нашла английский текст Стерлинга. «Back to back against the mainmast»…[19] Просто мурашки по спине… А мы тут сидим, малину собираем…

– Странно слышать такое от солидной замужней дамы, – поддразнил ее я. – Ты хотела бы пойти в пираты?

– Конечно! Только чтобы никого не убивать… Я вообще против любого насилия. Я бы стала вегетарианкой, если бы это могло спасти хоть одну жизнь. Но планы мясокомбинатов от моего решения не изменятся… А вот если я, например, приезжаю в деревню и хозяйка говорит: давайте я для вас курицу зарежу, – я всегда отказываюсь, даже если другой еды особо нет… Я даже рыбу не ловлю… Если бы ты попал на необитаемый остров, ты бы смог зарезать козу?

– Не знаю. Если бы умирал от голода, наверное, смог бы, но не уверен. Я бы ее лучше попробовал подоить… А вот если бы кто-то, кого я люблю, умирал от голода, я бы не только козу, я бы и человека мог убить… Наверное… А вообще, этого не узнаешь, пока не окажешься в такой ситуации.

– Ты же говорил, что ты буддист. Буддистам вообще никого нельзя убивать.

– Ну да, так Будда учил. В Индии. Там руку протяни – и в нее упадет банан. А потом буддизм распространился среди скотоводов – в Тибете, например… Или, вот, взять Монголию – там во многих районах, кроме молока и мяса, вообще другой еды почти не было. И что им было делать? Я, правда, читал, что в Тибете скотоводы не режут скот, а довольствуются теми коровами, которые свалились с обрыва и погибли. Но я сильно подозреваю, что они им помогают свалиться… Ну коровы ладно, они молоко дают. А бычков тибетцам куда девать? И буддизм, соответственно, под это подстроился. А заодно оброс кучей всяких ритуалов и обрядов. Будда бы в ужас пришел, если бы увидел, во что превратили его лаконичную идею ухода от мирской суеты.

– Это со всеми религиями происходит. Христос не говорил и сотой доли того, чему сегодня учит христианство. Все эти службы, молитвы, песнопения, свечи, иконы, исповеди, попы…

– А с другой стороны, если бы всего этого не было, нормальный человек вообще бы о религии не думал. Потому что нормальному человеку надо вкусно пожрать в ритуальных целях, хотя бы иногда. Ну все эти разговления, куличи, яйца… А еще ему нужно, чтобы было красиво, с музыкой, огоньками и картинками… Представь русскую деревню веке, например, в восемнадцатом. Стоит груда покосившихся изб, и размокшая дорога между ними идет, и жрать особо нечего. Многие там будут задумываться о Царствии Небесном? А пришел человек в церковь – там красиво: позолота, акустика, ладаном пахнет… Иначе его туда фиг заманишь… А чисто духовные радости, без позолоты, – это всегда для сумасшедших вроде нас.

– А что, красивое пение, иконы, радующий глаз интерьер – хотя бы и с позолотой – это не духовные радости? – возразила Ирина.

– Черт его знает… Ну да, религиозная музыка, конечно, относится к духовным радостям. Но я имел в виду радости другого порядка – то самое Царствие Небесное, о котором говорил Христос. Или нирвану, о которой говорил Будда. Ну или просветление даосов. Их ведь не достигнешь через удовольствие, хотя бы ты всего Моцарта и Баха переслушал. Музыка услаждает слух. Христос не к музыкантам пошел, а в пустыню и сорок дней голодал; и Гаутама бросил свой дворец, променял музыкантов на аскетов и тоже голодал. Если бы они музыку слушали да позолоту созерцали, думаешь, они бы стали тем, чем стали? Музыка – это все-таки полумера, я уж не говорю о позолоте. Это красиво, и нормальному человеку помогает стать чуть-чуть возвышенней. Но тем, кто хочет настоящего духовного преображения, нужно не услаждать слух и зрение, ну или не только услаждать. Им нужны более жесткие и жестокие вещи. Нужны страдания, нужен риск… Ну что я тебе объясняю! Ты ж сама пошла сначала на порогах биться о камни и в ледяной воде полоскаться, а потом и вовсе на ледник полезла. Ты ж вроде не мазохистка… А все-таки ты получаешь от этого радость. И пожалуй, это именно духовная радость, потому что физически тебе холодно, больно, трудно… Я когда говорил про чисто духовные радости, я имел в виду, например, то, что мы испытываем в горах.

– Ну, знаешь, в горах красивее, чем в любом храме. Вспомни рассвет на леднике! Кроме того, почти все, что мы здесь имеем, завязано на материальные вещи. Ну вот когда мы возле трещины пили медовуху из горла – одна из лучших минут. А какой дивный вечер был у нас вчера, когда мы высохли и поели…

– Такие вещи делают счастливыми только психов.

– Вроде нас с тобой, да? Каждому хочется считать, что он особенный, и мы с тобой не исключение.

– Но мы же правда особенные, – засмеялся я. – Уж ты точно особенная, можешь мне поверить. У тебя нос до сих пор в саже, со вчерашнего вечера, хоть ты и купалась. А ты даже в зеркальце не посмотрелась ни разу.

– Ой! – пискнула Ирина и полезла в палатку за пудреницей.