И вот мы шли по леднику Гвандры, шли, и прыгали, и снова шли, и даже я слегка устал. Но отдыхать было негде, потому что всюду лежал мокрый снег. Один раз мы немного отдохнули стоя. А тем временем солнце зашло за тучу, и стал накрапывать дождик. Мы достали из рюкзака куртку для Ирины и ветровку со свитером для меня. Я всегда беру в горы большой кусок полиэтилена, вырезанный так, что им можно накрыть человека с рюкзаком, наподобие плаща. Но мой полиэтилен достался духу ледника Мырды – впрочем, не думаю, что дух ему сильно обрадовался. А у Ирины ничего подобного не было. Дождь припустил сильнее, и я снял с себя ветровку и укрыл ею рюкзак – там лежали палатка, спальник и каремат, и их сухость была важнее, чем моя… Бытует мнение, что карематы от воды беречь не надо, но это вопрос веры. Видел я людей, которые дрожали от холода на промокшем каремате, но все равно верили, что карематы не промокают. Ну, я с сектантами не спорю, а каремат от дождя берегу.

Мы так устали, замерзли и промокли, что даже не особо обрадовались, когда ледник закончился и мы вышли на пологий каменистый склон. Впереди показалось озеро, на котором я в крайнем случае собирался переночевать. Но теперь был смысл идти дальше. Дождь усиливался, и повсюду текла вода. Я спросил у Ирины, не промокли ли у нее ноги, и выяснил, что они промокли еще на леднике. Этого следовало ожидать – она была в кроссовках. И ведь молчала! Моим горным ботинкам дождь был не страшен, но отдать их Ирине я не мог – сорок четвертый ей явно не годился, как и мне ее тридцать седьмой или какой там еще…

Я предложил сделать растворимый кофе с сахаром, потому что видел, что Ирина уже просто падает от усталости. У нас оставалось немного газа в баллоне, а воды вокруг было полно, хотя и не самой чистой из-за дождя: какие-то ручейки и едва намеченная речка. Но Ирина отказалась, и я не стал затеваться. Мы шли, спотыкаясь о камни, переходили вброд мелкие потоки, и дождь затекал нам за шиворот. Свитер на мне промок, и я ужасно замерз. Мир был серым, мокрым и холодным – от низкого неба до горных подножий. И вдруг Ирина закричала:

– Посмотри на землю!

Я посмотрел и ничего особого не увидел. А она рассмеялась и сказала:

– Трава!

И правда, сквозь камни повсюду пробивалась жиденькая травка. Вообще-то, мы траву видели только вчера утром – на Верхних Мырдынских ночевках ее было вполне достаточно. Но за эти два дня сплошных снегов, льдов и морен мы уже забыли, как она выглядит. Казалось, целая жизнь прошла с тех пор, как мы сидели на траве под солнцем. Сейчас солнца не было, и сидеть в этих дождевых потоках я бы не стал. Но трава была символом того, что впереди нас ждут альпийские луга, а потом – заросли черники, и лес с грибами, и жаркий костер…

Мы прибавили ходу. А трава все густела, становилась все выше. Из нее торчали какие-то древовидные веточки, что-то вилось, и кустилось, и зеленело, и цвело… И вот уже мокрые альпийские луга, все в цветах и каплях, окружали нас со всех сторон. Дождь закончился, но облака клубились над нами, под нами и вокруг нас, они ложились на мокрую траву и запутывались в невысоких кустах рододендрона… Мы окунались в них, и все становилось волшебно-туманным и зыбким, а нос и легкие наполнялись влагой. А потом, снаружи, цвета играли с новой силой, и капли на траве вдруг засияли от выглянувшего неизвестно откуда солнца.

– Ой, а я думала, давно вечер, – сказала Ирина.

Она достала мобильник – была половина четвертого. А впереди уже виднелись первые деревья. Под ногами мелькнул знакомый кустик – я присмотрелся, и это была черника. Весь склон впереди зарос ею. Я сбросил рюкзак, а Ирине и сбрасывать было нечего. Мы стали рвать ягоды и отправлять их в рот – темно-синие, плотные, сытные. Потом я достал кулек из-под сухарей, и мы набрали черники на ужин.

– Пересыплем ее сахаром, – сказала Ирина, – заварим чай, и с голоду во всяком случае не умрем.

Склон постепенно просыхал. А может, здесь не было такого сильного дождя. Все ручьи и потоки давно объединились в небольшую, но бурную речку. Редкие деревья торчали среди валунов. Ирина увидела первый кустик малины и жадно на него накинулась. Ягоды были огромные, и чем дальше вниз, тем их было больше. На ворсистых листьях дрожали капли дождя, но земля была только чуть влажной. Пока Ирина паслась в малиннике, я сходил назад за брошенным рюкзаком.

– Ты куда-нибудь спешишь? – спросил я.

– Как говорил Пятачок, до пятницы я совершенно свободна, – хмыкнула она. – Ты хочешь здесь остаться?

– Почему бы и нет.

– Давай. Здесь здорово. И река близко. Как она называется?

– Ак-Тюбе. Или Индрюкой? Кажется, Ак-Тюбе с чем-то сливается и становится Индрюкоем. Не помню. Моя карта плавает сейчас под ледником Мырды, а я здесь первый раз.

– Но мы не заблудимся?

– Не думаю.

– А жалко! – Она скорчила гримаску. – Было бы здорово заблудиться в горах. Если не очень надолго.

– Это я могу тебе устроить. А сейчас выбирай – будешь ставить палатку или пойдешь за грибами?

– Лучше палатку. Я в грибах не разбираюсь.

Я оставил ее, взял пустой кулек и пошел туда, где тропа ныряла под деревья. Это был уже настоящий лес, в том числе сосновый. Он уходил вниз вместе с тропой, он пахнул хвоей, влагой и теплом. Сколько здесь было малины – это просто описать невозможно. Я продирался сквозь мокрые кусты и ел, ел, пока не объелся, потом наполнил кулек, а потом вспомнил, что пришел сюда за грибами. Я подобрал палку и стал ворошить листья под деревьями. Скоро мне попалась первая сыроежка, а потом несколько белых. Сыроежку я выбросил, потому что я не очень доверяю пластинчатым грибам – мало ли какая поганка может прикинуться сыроежкой. А в белых я был уверен. Они оказались слегка трухлявыми, но лучше чем ничего, и я сложил их в подол майки. А потом мне совсем повезло, потому что возле реки я увидел лопухи. Я не думал, что они встречаются так высоко, – наверное, дух Гвандры, или Кузьмич, или еще кто-нибудь столь же влиятельный вырастил их специально для нас. Я пытался выкопать корни, но только измазался в земле, а до клубней не добрался. Может, они еще маленькие были, их по-хорошему надо выкапывать осенью, причем на второй год жизни куста. Но я нарезал стеблей. Их нижняя часть, твердая и хрустящая, вполне съедобна и довольно вкусна, вроде капустной кочерыжки.

Когда я вернулся со своей добычей, возле палатки горел костер, на нем закипал котелок с ягодным компотом. В термосе был заварен чай. Полная миска пересыпанной сахаром черники стояла на плоском камне… Я на ходу выпил чашку чая, чтобы окончательно согреться. Чай пахнул чабрецом и еще чем-то душистым.

– Где ты взяла чабрец?

– Под ногами. И листья малины добавила.

– Здорово!

Я вспомнил свою утраченную вместе с рюкзаком мяту. Но и без нее чай был великолепным. Я отдал Ирине грибы и сделал несколько ходок за хворостом, чтобы обеспечить огонь на весь вечер и на утро. Хворост был сырым, но не мокрым. Тем временем Ирина поджарила грибы на палочках и выложила их на камень. Здесь же я с удивлением обнаружил пачку овсяных хлебцев.

– Это сюрприз, – сказала Ирина и смутилась вся аж до кончика носа. – Ничего, что я их утаила? Утром мы бы их съели и не заметили. Я подумала, что вечером мы им больше порадуемся.

– Ты чудо! У тебя еще много таких сюрпризов?

– Нет, это единственный. Еще есть пачка сигарет, но ты о ней знаешь.

– Я о ней забыл, так что это тоже сюрприз.

Я отдал Ирине свои ботинки, и она надела их, а кроссовки повесила над костром. Я вытянул ноги к огню и положил их на корягу.

– Теперь я не могу ходить, чтобы не промочить носки, и тебе придется меня обслуживать.

– Слушаю и повинуюсь, – улыбнулась она. – Но я буду спотыкаться в этих ботинках и не смогу исполнять твои повеления слишком быстро.

Наш ужин был роскошным и изысканным. Запах жареных грибов стоял над лагерем. Мы закусывали грибы хрустящими хлебцами, мы макали в соль стебли лопуха, мы запивали все это дивным компотом. Альпийский луг – цветистый и ароматный – был нашим полом, горы были нашими стенами, а небо – почти очистившееся от туч, зеленевшее первыми звездами, – нашим потолком. Костер потрескивал и согревал нам лица. Пахло хвоей и дымом, ветром и недавним дождем… Из подгорающих кроссовок шел духовитый пар… Свитер на мне давно высох, и мне было тепло. Ирина тоже согрелась; она сняла шапочку и расчесалась – ее кудри отливали темным золотом в свете костра. Ссадины на лице почти не были видны. На носу чернела сажа. Ей сейчас можно было дать лет двадцать пять, не больше. Она упоенно грызла стебель лопуха.

– Как тебе лопухи? Ты их раньше ела?

– Первый раз ем. Мне нравится! А одуванчиков здесь нет? Они тоже съедобные. Еще можно есть корни сурепки.

– Одуванчики должны быть, завтра поищем. А вот сурепку в горах не помню – может, внимания не обращал… Но после дождя будет столько грибов, что мы и без сурепки проживем.

Потом мы пили горячий чай, ели малину и пересыпанную сахаром чернику и неспешно курили. Луна вышла из-за горы, и мир стал еще прекраснее, чем был раньше, хотя казалось, что прекраснее уже некуда… Не могу сказать, что мы наелись, но нам было хорошо. А половина черники даже осталась на завтрак, хотя утром ее можно было еще набрать. Мы на чернику уже просто смотреть не могли.

Я сказал Ирине, что она молодец. Мы с ней только два дня были знакомы, а уже было понятно, что на нее можно положиться. Ну типа «пусть он в связке с тобой одной – там поймешь, кто такой». Потому что горы действительно проверяют людей не только на прочность, но и на вшивость. А она стала со мной спорить. Она считала, что в горах человека нельзя проверить, потому что в экстремальной ситуации он и ведет себя особенно. Он наслушался Высоцкого и Визбора, и ему хочется соответствовать высоким стандартам. В горах каждый строит из себя героя. А по-настоящему человек проверяется в быту, на коммунальной кухне, или когда сторублевки до зарплаты не хватает… На этот счет ни Высоцкий, ни Визбор ничего не писали, и человек ведет себя без подсказок, становясь таким, какой он есть… Я вспомнил, что у Высоцкого есть песня про коммунальную квартиру, где «на двадцать восемь комнаток всего одна уборная», но Ирина возразила, что эта песня совсем о другом… Она сказала, что когда-то даже написала эссе на эту тему для какого-то литературного конкурса. И что она мне его пришлет на мейл, когда мы вернемся в цивилизацию… Она по образованию была журналистка или что-то вроде этого, хотя и занималась не пойми чем… Потом она мне, кстати, ничего не прислала – но ей не до того уже было, и я не в обиде…

А сейчас мы еще поспорили немного о бардах, раз уж о них зашла речь. Ирина вообще бардов не любила. Она считала, что они перенесли все лучшее, что есть в человеке, в какой-то особый мир покорителей гор и морей. Друг – это тот, про которого известно, что «когда ты упал со скал, он стонал, но держал». А в обычной жизни ему себя проявить невозможно: недаром, если сомневаешься в нем, то «парня в горы тяни, рискни». Или вот взять отношение к женщине. Окуджава поет: «Не бродяги, не пропойцы, за столом семи морей, вы пропойте, вы пропойте славу женщине моей!» А если не «за столом семи морей»? А если в убогой квартире с потрескавшимся потолком и кухонным чадом? Барды приучили людей, что дружба, верность, любовь существуют в специальном мире, в который нормальный человек попадает только в отпуске, если вообще попадает… Может, она и права. Но я все равно люблю и Высоцкого, и Визбора, и Окуджаву. Хотя я-то в основном живу в том мире, который они описывают, поэтому для меня здесь никакого противоречия нет…