Бюрократические проволочки заняли больше времени, чем Ника рассчитывала, а потому отбор присяжных и первое судебное заседание прошли без нее.

– Не переживай, все самое интересное еще впереди, – подбадривал папа, выруливая с парковки.

Ника сидела на пассажирском сиденье, впившись пальцами в дверную ручку, и чувствовала, как вслед за скоростью «ауди» растет скорость биения ее сердца. Она до сих пор боялась ездить на машине, хотя, если сравнивать самую первую поездку после аварии и эту, прогресс налицо: в тот раз она сидела сзади, сжавшись в комок, и всерьез опасалась, что домой не доедет; сейчас же было просто страшно.

– Судья объяснила присяжным, что от них требуется. Мы с Якутом зачитали вступительное слово, надеюсь, это дало им мало-мальское понимание сути дела.

Ника кивнула, не отрывая взгляд от дороги. Почему-то было легче, когда она следила за каждым поворотом, словно контролируя движение. Стоило отвлечься – тревога возрастала.

– Альбина признала вину в мошенничестве, мой пациент заявил, что невиновен по всем пунктам. Прокурор настаивает, что махинации они проворачивали вместе, хотя Альбина заявила, что Власенко ни о чем не догадывался.

Ника дважды это слышала, но папа любил рассказывать и пересказывать одни и те же истории, то ли забывал, что они это уже обсуждали, то ли ему так проще думалось. Хотя сегодня, возможно, таким образом пытался ее отвлечь.

– Знаешь, в пандемии есть свои плюсы. Наконец-то добираюсь в суд как человек, а то все трамвай да трамвай.

– Из-за парковки? – подыграла Ника. Этот разговор они тоже уже проходили.

– Ну да! Как ни приеду, встать негде. Места только для своих. Если ты адвокат или свидетель, езжай на трамвае, нервы целее будут.

Сегодня Ника тоже могла поехать на трамвае, общественный транспорт ее не пугал, но она заставила себя выйти из зоны комфорта. Нужно бороться со своим страхом, тем более что результат есть: к «вольво» Кирилла она уже привыкла, почти не боялась, разве что вздрагивала, если какой-то лихач проносился мимо. Конечно, дело было не в машине, а в водителе – с Кириллом Ника чувствовала себя спокойно, ни с кем другим расслабиться пока не получалось.

– Какая красота! – Папа опустил стекла, в салон ворвался теплый ветерок. – Ни-ко-го. Всегда бы так.

Они обогнули Театральную площадь, на которой в доковидные времена работал фонтан, а дети носились между водяными струями мокрые и счастливые. Сейчас же, как верно заметил папа, ни-ко-го. Только на ступеньках у драматического театра сидела девушка, держа в руках термокружку. Видимо, ей, как и Нике, посчастливилось жить в радиусе ста метров от центральной улицы.

– Готов к заседанию?

– Всегда готов, как иначе.

На сегодня был назначен допрос потерпевшей – жены убитого хирурга, и Ника рассчитывала, что папа покажет присяжным: Подставкина не только жертва обстоятельств, но и отличный кандидат в убийцы.

– Спросишь ее о том звонке?

– Постараюсь. И о звонке, и о записке. Но, надеюсь, ты не рассчитываешь, что она вот так, с ходу… – Папа прибавил скорость, и шум ветра заглушил его слова.

– Погоди, я ничего не слышу. Давай окна закроем.

– Давай. – Он поднял стекла, включил кондиционер. – Так лучше?

– Да, спасибо.

Ника чуть отвернула заслонку, чтобы прохладный воздух не дул в лицо. Она по-прежнему не отрывала взгляд от дороги. Вокруг не было ни одной машины, логика подсказывала, что попасть в аварию при таком движении почти нереально, но иррациональный страх не отпускал.

– Говорю, ничего не помешает ей соврать. Власенко утверждает, что общался с дочерью Подставкиной и та подтвердила, что в тот вечер вызывала скорую. Но их разговор состоялся давно, девочка могла что-то перепутать. Если Подставкина заявит обратное, я ничего не смогу этому противопоставить.

– А если дочку спросить?

– Вызвать на допрос ребенка?! Ты серьезно? Даже если судья каким-то чудом разрешит, присяжные меня возненавидят. А заодно и Власенко. Нет, этого мы делать точно не будем, иначе сразу подпишем себе обвинительный вердикт.

Навстречу им прогромыхал трамвай. По тротуару промчался курьер на самокате. Его коллега усиленно крутил педали на соседней полосе. По пешеходному переходу шел мужчина, ведя на поводке лабрадора. Город потихоньку оживал и выглядел почти нормальным, только запертые двери магазинов и опущенные роллеты напоминали, что мир по-прежнему охвачен пандемией.

Ника отпустила дверную ручку и постаралась расслабиться. Довольно сложно одновременно рассуждать и бояться, поэтому она приказала себе сосредоточиться на беседе.

– И как быть? Присяжные должны знать, что Подставкина соврала, это важно.

– Конечно, важно. При условии, что Власенко не врет.

– Ты ему не веришь?

– Я адвокат, Ронюшка, моя задача – обеспечить клиенту правовую защиту, а не разбираться, кто говорит правду. Возможно, Подставкина не звонила в тот вечер мужу. Возможно, она и в самом деле нашла записку задолго до убийства. Но есть вероятность, что Власенко что-то не так понял. Все может быть. В любом случае я должен действовать в интересах клиента. Сейчас задача номер один – добиться оправдания. Согласна?

– Конечно.

– Значит, действуем по обстановке. Излишне давить на потерпевшую не стоит, присяжным это не понравится. Не говоря уже о том, что судья почти наверняка снимет все вопросы, указывающие на ее возможную причастность к убийству.

И снова она не расслышала.

– Повтори, пожалуйста. Что сделает судья?

– Говорю, судья не позволит задавать вопросы, указывающие на причастность Подставкиной к убийству.

Ника смотрела на губы папы и хорошо разбирала слова, но вот смысл никак не укладывался в голове.

– Как это не позволит? Почему?

– Ну как почему? Двести пятьдесят вторая статья УПК, часть вторая: судебное разбирательство проводится только в отношении обвиняемого и лишь по предъявленному обвинению. То есть в присутствии присяжных исключается возможность обсуждения вопроса…

– Пап, давай по-русски!

Он шумно выдохнул.

– Боюсь, по-русски будут выражения, которые в присутствии дочери я озвучить не смогу. Видишь ли, судебная практика сложилась весьма, как бы это помягче…

– Идиотским образом?

– Точно. Идиотским образом. Адвокатское сообщество давно уже пытается ситуацию изменить, но пока безуспешно. Суть в том, что в суде присяжных нельзя предъявлять улики, факты, доводы, которые указывают на виновность других лиц. Потому как это, по мнению судей, не относится к рассматриваемому делу.

– Как это не относится?!

– А вот так. Проверять подозреваемых – задача следователя, и он свою работу завершил. В суде же устанавливается виновность конкретного человека. Предположим, Подставкина не звонила в тот день мужу. Доказывает ли это невиновность Власенко? Не доказывает. Значит, не относится к делу. Логика такая.

– Но это же бред!

– Мы называем это «сложившаяся судебная практика». Пойми, приходится работать с тем, что имеешь. Брыкаться и кричать, что система неправильно устроена, себе дороже. Начнешь гнуть свою линию – получишь повод для апелляции, и твой оправдательный вердикт отменят. Все усилия коту под хвост. Поэтому действуем по обстановке. Буду балансировать между интересом присяжных, недовольством судьи и враждебностью прокурора. Договорились?

– Тебе виднее.

Ника полагалась на профессионализм папы, но в голове не укладывалось, что в суде не позволят обсуждать другие версии и предполагать, что кто-то еще может быть виновен. А если Подставкина прямо заявит, что она убила мужа?! Судья попросит присяжных об этом забыть?

Ника хотела задать эти вопросы, но папа ее опередил:

– Ты же не рассчитываешь, что допрос Подставкиной что-то кардинально изменит?

В глубине души она и в самом деле на это надеялась. Верила, что еще можно остановить процесс: доказать судье, прокурору, присяжным, что нужно направить силы на поиски настоящего убийцы. Однако поезд правосудия стремительно набирал ход. Попробуй объясни машинисту, что оператор забыл перевести стрелки и весь состав поехал не в ту сторону.

Папа посмотрел на нее и щелкнул кнопкой, направляя воздух кондиционера на ветровое стекло.

– Мне кажется, ты ждешь того, что в принципе случиться не может, и неправильно представляешь себе судебный процесс. Считается, что следователь со своей работой уже справился, иначе дело бы не пустили в суд. Теперь прокурору важно, чтобы Власенко из подсудимого превратился в осужденного. Задача судьи – проследить, чтобы процесс прошел без нарушений. Все. Остальное их не заботит. Никто не будет искать других обвиняемых и изучать альтернативные версии. Судебный процесс – это разбирательство, а не расследование, чувствуешь разницу?

– Чувствую.

– Уверена? Я не хочу, чтобы ты питала пустые надежды.

И он туда же. Они с Кириллом сговорились, что ли?

– Не переживай, я справлюсь.

Папа бросил на нее еще один встревоженный взгляд.

– Ронюшка, я понимаю: ты хочешь, чтобы расследование возобновили. Я тоже хочу. Но поверь моему опыту: такой сценарий самый маловероятный. Все должно сложиться: обоих Власенко оправдают, дело вернут прокурору, всплывут новые обстоятельства. Я очень тебя прошу смотреть на вещи реалистично и не мечтать о несбыточном.

– Я постараюсь.

Ника не хотела больше это обсуждать. Надоело, что все вокруг ее опекают. Да, возможно, она верит в чудеса. Возможно, ждет невозможного. Но как иначе? Отвернуться и забыть? Или равнодушно наблюдать за тем, как следователь жонглирует фактами, выстраивая из них собственную версию? Она читала материалы дела. После того как семье Власенко предъявили обвинение, тайна следствия рухнула. Ника изучила все двенадцать томов, написанных на чистом бюрократическом, и осталась неудовлетворенной. Голиченко явно сделал свою работу на отвяжись.

Семашко оказалась права, все дело базировалось на показаниях двух охранников, а следователь не удосужился задаться вопросом: что, если охранники врут? Что, если они сговорились и прикончили хирурга-собутыльника, а теперь пытаются переложить вину на других? Что, если с ними как-то связана Подставкина, так старательно обеспечивающая себе алиби?

– Голиченко разобрался далеко не во всем, – пробормотала она. – Я так и не увидела в материалах дела доказательств вины Сергея.

Они остановились на светофоре, впереди уже виднелось здание суда. Папа воспользовался паузой, чтобы протереть стекла очков.

– Поверь, я встречал куда большую халтуру, на основании которой человека отправляли в тюрьму. Я не говорю, что у нас нет шансов вытащить Власенко. Есть. Но я не могу гарантировать оправдание. Никто не может.

– Я понимаю. Сейчас важно выиграть суд. Но когда расследование продолжат…

– Если продолжат.

– Хорошо, если расследование продолжат, надеюсь, его доверят кому-нибудь покомпетентнее Голиченко.

Светофор загорелся зеленым, и папа нажал на газ.

– Где ж его взять, того, кто покомпетентней? Их и раньше не было, а теперь и подавно.

– Я знаю твое мнение насчет следователей, но не думаю, что там работают одни только бездари. Должна же отыскаться парочка профессионалов.

– А кто сказал, что они бездари? Я такого не говорил. – Папа сбавил скорость, выбирая место на парковке. – Первый раз такое вижу, хоть поперек ставь.

Стоянка вдоль тротуара и в самом деле была свободной. Ника видела ее такой разве что утром первого января, когда все отсыпались после праздничных посиделок.

Папа припарковался, заглушил двигатель и посмотрел на Нику.

– Проблема как раз в том, что бездарей в следственном комитете нет. Лет пятнадцать назад и в самом деле работали одни балбесы, ни законов, ни процедур не знали. Нам, адвокатам, тогда проще было. Натворят делов, придешь, ткнешь мордой, они за голову хватаются, куда бежать не знают. Ведь одна процессуальная ошибка способна все дело развалить. Сейчас сложнее, все умные, образованные. Научились работать, тут не поспоришь: знают, как оформить, знают, как формальности соблюсти. Их бы энтузиазм да в нужное русло! Ведь, если разобраться, наш УПК неплохо составлен, система продумана, все на своих местах. Проблема в другом. Системой управляют люди, а люди держатся за свои места и очень боятся расстроить начальство. Вот и гонятся за показателями и красивой картинкой: тут притянул, там подогнал – виновен. Заводи следующего. Никто за именами на бумажках реальных людей не видит – вот что страшно.

Папа потянулся за лежащим на заднем сиденье кейсом. Ника не знала, что ответить, она с детства слышала истории про беззаконие и несправедливость, видела, как папа сражается за клиентов и ругает «засадительную систему левосудия». Но все равно ее не покидало ощущение, что он перегибает палку. Не может все быть настолько плохо!

– Маску не забыла?

– Ой, точно! – Ника открыла сумочку и достала две черные маски в индивидуальных упаковках. Протянула одну папе. – Вот, держи!

Они вышли из машины и направились к зданию суда. На входе дежурили приставы – четыре молодых парня в черной форме, контрастирующей с белыми масками. Приставы изучили паспорта, сверились со списками, попросили расписаться в журнале, просканировали вещи рентгеном и предложили пройти под рамкой металлодетектора. Все четко, вежливо, с уважением – чувствовалось, что ребята знают и ценят свою работу.

За пунктом контроля располагался холл, отделанный мрамором. Здесь царил полумрак: солнечный свет не достигал высоких окон, а лампы еще не включили. Ника поежилась: на контрасте с улицей тут было прохладно. Папа уверенно шел по коридору. Она не отставала. Кресла, расставленные вдоль стен, пустовали, вокруг не было ни души, казалось, крикни «эге-гей!», и фразу подхватит эхо.

Зал номер пять размещался на втором этаже. Возле двери сидели три женщины и мужчина.

– Доброе утро, господа присяжные, – поздоровался папа.

Ника вежливо кивнула, присяжные тоже поздоровались и продолжили беседу. Из-за масок понять, кто из них говорит, а уж тем более разобрать смысл было совершенно невозможно. Ника заглянула в сумочку, чтобы убедиться, что стример на месте.

Папа взял ее за локоть, отводя в сторону. К присяжным тем временем присоединилась еще одна женщина.

– Почти все в сборе, – прокомментировал папа, опуская маску на подбородок. – Не хватает еще одного основного и четверых запасных.

Ника тайком разглядывала людей, от которых зависела судьба всего дела. В мужчине угадывался лидер: когда он говорил, остальные замолкали, прислушиваясь. На вид «лидеру» было лет пятьдесят с хвостиком. Светлая рубашка, брюки, кожаный кейс, очки в толстой оправе – он очень походил на учителя или научного работника.

– Расскажи мне о них, – попросила Ника. – Мужчина, похоже, за главного.

– Так и есть, это старшина, вполне успешный художник. Очень на него рассчитываю. На отборе спросил, чем он занимается, и, услышав ответ, чуть не подпрыгнул от радости. Хорошо, что прокурор моего счастья не заметил, иначе воспользовался бы отводом. Творческие люди – наши союзники, они умеют сочувствовать и сопереживать, видят ситуацию со всех сторон, а потому не будут слепо верить версии прокурора.

К залу подошел худощавый парень, буркнул приветствие, опустился в кресло рядом с Художником и тут же уткнулся в телефон.

– А вот и шестой, – прокомментировал папа. – Этот сухофрукт мне совершенно непонятен. Аспирант на кафедре защиты информации в политехе. С одной стороны, компьютерщикам, да еще и молодым, свойственно свободомыслие, но с другой – защита информации – сфера, скорее, фээсбэшная, а этих ребят учат следовать приказам. Так что пока не знаю, что про него думать.

Светловолосая полная девушка, сидевшая по другую сторону от Художника, была примерно ровесницей Аспиранта. Ее маска защищала лишь подбородок.

– Вон та молоденькая закончила кулинарный колледж, работает официанткой, продает десерты собственного приготовления и мечтает открыть кафе. Дух предпринимательства, как и дух творчества, нам на руку. Конечно, заполучить битого жизнью бизнесмена было бы куда лучше, у таких людей автоматически срабатывает протест на любое заявление представителей власти: прокурор говорит «убийца» – бизнесмен думает «невиновен»; судья заявляет «доказательство не относится к делу» – бизнесмен сочтет это доказательство центральным. Но предпринимателей у нас нет, только девочка с мечтами. Надеюсь, мозги у нее тоже имеются, хотя уже сомневаюсь, учитывая, как она носит маску.

Ника усмехнулась. Папина деликатность порой давала основательный сбой.

– Чего хмыкаешь? Я свою снял, только когда мы отошли подальше, а эта сидит среди людей, на всех дышит, бациллы разносит. Бессовестно так себя вести.

Оставшиеся женщины были примерно одного возраста: сорок пять, максимум пятьдесят. Одна низкая, худенькая, с короткой стрижкой, две другие повыше и попышнее.

– Что скажешь про остальных?

– Ничего конкретного, ни туда ни сюда. Вон та темноволосая в брючном костюме – психолог или как сейчас правильно говорить? Психологша? Психологиня?

– Понятия не имею.

– Я тоже. Ну пусть будет психологиня. В любом случае это скорее минус. Психологи все про всех знают и видят всех насквозь. Не хочется, чтобы она навязывала свои суждения другим, тем более ее, похоже, слушают.

Психологиня и в самом деле что-то рассказывала, а остальные, кроме увлеченного телефоном Аспиранта, смотрели на нее и кивали.

– Худая с короткой стрижкой – домохозяйка. По образованию педагог, но утверждает, что работала всего год после вуза, а потом занималась собственными детьми. Трое внуков, с которыми очень любит проводить время. Пытался спросить, где работает ее муж, но судья вопрос сняла. Остается надеяться, что не военный и не полицейский, потому как эти ребята, равно как и их жены, могут загубить любой вердикт.

Ника кивнула и хотела перейти к обсуждению последней присяжной, но папа глянул в дальний конец коридора.

– А вот и Якут. Явился не запылился.

По коридору бодрой походкой шел высокий мужчина в форме. Прозвище отлично характеризовало его внешность: круглолицый, с черными густыми волосами и соответствующим разрезом глаз. Папа рассказывал, что Якут и в самом деле был якутом: перебрался в Краснодар из Якутска лет десять назад и специализировался на процессах с участием присяжных.

– Доброе утро. – Он остановился возле членов коллегии. – Как ваше настроение, господа присяжные?

Ответы Ника не расслышала, но чувствовалось, что Психологиня и Домохозяйка прокурору рады: первая расправила юбку, вторая убрала волосы за ухо. Стоило Якуту добавить что-то еще – заулыбалась Официантка.

Плохо дело, женщины-присяжные ему явно симпатизировали. Надо бы намекнуть папе, чтобы тоже включил обаяние.

Якут тем временем подошел к ним, папа тут же вернул на лицо маску.

– Здравствуйте, Семен Анатольевич. – Прокурор протянул руку.

– Здравствуйте, Антон Евгеньевич. – Папа ответил на рукопожатие и выразительно посмотрел на их скрепленные ладони. – Нарушаем рекомендации Минздрава?

– Ничего не могу с собой поделать! Как так, поздороваться с коллегой и не пожать руку? Я же потом спать спокойно не смогу, буду переживать, что вас обидел.

– Сдается мне, у прокурора есть куда больше поводов для неспокойного сна.

– Полагаете?

– А то. Правосудие – штука тонкая.

– Не без этого, Семен Анатольевич, не без этого. Представите меня вашей очаровательной спутнице?

– Представлю, конечно. Вероника Семеновна, моя правая рука.

Довольно сложно считывать эмоции людей, когда половину лица скрывает маска, но, судя по морщинкам вокруг глаз, Якут улыбался.

– Вероника Семеновна Ловкина, я полагаю?

– Все верно. Что меня выдало помимо отчества?

– Глаза. Смотрю на вас и вижу Семена Анатольевича. Приобщаетесь к семейному делу?

– Вроде того.

– Это хорошо, даже замечательно. У меня правосудие тоже в крови, правда по маминой линии. Судья почти с тридцатилетним стажем!

– Солидно. – Ника поймала себе на том, что улыбается. Обаянию прокурора сложно было противостоять.

– Ну, не буду вас отвлекать, – чуть склонил голову Якут. – Увидимся на процессе.

– Увидимся. – Папа дождался, когда прокурор отойдет, опустил маску и проворчал: – Глаза нас выдали, как же. Наверняка списки у приставов взял, фамилию увидел и навел о тебе справки. Я бы на его месте именно так и поступил.

– Он точно не будет настаивать, что я не могу работать твоей помощницей?

– С чего бы?

– Ну я же потенциальный свидетель.

– Во-первых, в обвинительном заключении твоей фамилии нет. Во-вторых, вызывать тебя не в его интересах. Скорее наоборот, он сделает все, чтобы ты не давала показания. Все же понимают, что ты пострадала в той аварии и хочешь, чтобы виновный оказался за решеткой. А теперь представь, ты выходишь и говоришь, что считаешь Власенко невиновным. Что решат присяжные, раз даже ты не веришь в его вину? Нет, Якут не дурак и всячески будет противостоять твоему допросу. Уверен, он даже рад, что ты вызвалась в мои помощницы – будет повод тебя отвести в случае чего.

Дверь кабинета распахнулась, и в коридор выглянула женщина с прямыми белыми волосами до плеч.

– Секретарь, – шепнул папа.

– Всем доброе утро!

– Доброе, Алина Андреевна! Вы, как всегда, прекрасны. – Якут с ходу проявил учтивую льстивость.

– Ох, Антон Евгеньевич, спасибо. – Секретарь кокетливо хлопнула ресницами. – Готовы к процессу?

– А как же! Жду не дождусь продолжения банкета!

– Вот и прекрасно, скоро будем начинать. Присяжные, заходите.

Шестерку коллегии уже дополнили четверо запасных – трое мужчин и женщина. Ника не успела их толком разглядеть. Странно, что Альбина с Семашко до сих пор не явились, да и свидетелей пока не было.

Словно отвечая на ее вопрос, в конце коридора показалась женщина в белой блузке и кожаной черной юбке до колен. Талию перетягивал широкий ремень, тоже кожаный, в тон юбке, короткие темные волосы были аккуратно уложены, длинная косая челка падала на глаза.

Женщина села в кресло и неприязненно посмотрела на Нику. Они не встречались лично, но заочно были знакомы достаточно давно, чтобы успеть невзлюбить друг друга.

– Здравствуйте, Светлана Александровна, – поприветствовал женщину Якут. – Вы как раз вовремя, присяжных только что пригласили.

– Здравствуйте. – Жена убитого хирурга не удостоила прокурора улыбкой. Похоже, на нее его очарование не действовало.

Интересно, чего она ждет от процесса? Надеется, что свершится правосудие и виновный в смерти ее мужа окажется в тюрьме? Или хочет увериться, что обвинение не свернет с курса и не перекинется на нее?

Дверь снова отворилась, и в коридор выглянула секретарь.

– Обвинение, защита, можете проходить. Обвиняемого уже доставили, через десять минут начинаем.