Раз в пару лет мощный ливень погружает Краснодар в хаос: бесконечные пробки, затопленные улицы, в некоторых районах вонь и грязь из-за несправляющейся системы канализации, вода в подвалах, а порой и на первых этажах. Выходить из дома – крайняя степень идиотизма, даже если не утопишь машину, то туфли точно убьешь.

После такой стихии интернет пестрит видеороликами: людей эвакуируют из трамваев на лодках; машины сносит волной от проезжающего (или, скорее, проплывающего) мимо самосвала; пострадавшие предприниматели спасают кафе и магазины, вычерпывая воду и заделывая бреши. Рады только любители развлечься – рассекают по лужам на водных мотоциклах, достают надувные матрасы и круги. Семен Анатольевич однажды стал свидетелем того, как парочка болванов в самом центре города плавала наперегонки в грязной воде. Люди порой удивляют своей беспечностью! Страшно представить, сколько в такой воде заразы.

Делая крюк по параллельной улице, чтобы обойти очередную лужу, больше похожую на грязно-коричневое озеро, он размышлял о том, что ливень неспроста разыгрался в тот момент, когда в телефоне Власенко отыскались все необходимые файлы. Природа то ли радовалась редкой возможности разбить дело еще до суда, то ли предостерегала: «Не обольщайся! Чудес не бывает!» За тридцать лет адвокатской практики Семен Анатольевич научился улавливать знаки, однако с трактовкой пока было туговато.

Неумолимая статистика настаивала: суд неизбежен. Опыт поддакивал: невозможно, чтобы пациента взяли в оборот, а потом отпустили. Но надежда, будь она неладна, не успокаивалась: что, если дело Власенко попало в разряд исключений?

Семен Анатольевич покачал головой, мысленно споря сам с собой. Поведение Голиченко наглядно демонстрировало: исключений не будет. Вон Семашко привела врача, который подтвердил, что в вечер убийства Альбина была на приеме. И что это дало? Голиченко подкорректировал версию, и вуаля – Альбина по-прежнему главная подозреваемая.

Сколько раз Семен Анатольевич с таким сталкивался! Что только не делали следователи, чтобы нивелировать алиби! Главное расследование побыстрее закрыть и передать материалы прокурору. Работу выполнил, галочку поставил, а что будет дальше – никого не волнует.

Были в его практике случаи, когда временные рамки преступления раздвигали, чтобы впихнуть в них обвиняемого. Бывало, что нужных свидетелей находили самым чудесным образом и в самый последний момент. Всякое бывало, и лишь дважды за всю карьеру Семен Анатольевич разбивал дело до суда.

В первом случае дурень-пациент умудрился схватить нож, пытаясь помочь жертве, и чудом не поплатился за это собственной свободой. Повезло, что настоящий убийца, протрезвев, пришел в участок и написал явку с повинной.

Второй случай Семен Анатольевич до сих пор вспоминал с содроганием и благодарил Бога, что все сложилось удачно. Тогда на скамье подсудимых едва не оказалась его дочь. Мужчина бросился под колеса, от полученных травм скончался на месте, а водитель потерял слух. Кто виноват? Водитель! Типичная логика любого следователя.

Действовать нужно было быстро, и Семен Анатольевич подключил все ресурсы: ходатайствовал о проведении следственного эксперимента, приобщил к материалам записи с видеорегистратора, доказывающие, что Ника не могла предотвратить аварию. Невиновность дочери удалось отстоять, хотя нервы тогда ему потрепали изрядно. Повезло, что им достался следователь-дилетант: юный, неопытный, не знающий всех правил. Если бы обстоятельства сложились иначе… нет, об этом страшно было даже думать. Семен Анатольевич старался те события не вспоминать, но вот спустя почти два года злополучная история вернулась.

Конечно, сейчас на кону стояла жизнь незнакомого человека, однако обстоятельства дела от этого личными быть не перестали. Семен Анатольевич еще ни разу в жизни так сильно не желал, чтобы свершилось правосудие и виновный оказался за решеткой. Приходилось напоминать себе, что поиск истины не входит в задачи адвоката, его дело – обеспечить клиенту правовую защиту. Даже виновный заслуживает справедливого наказания и справедливого суда – это основа системы правосудия.

Он не раз защищал отъявленных подонков. Друзья и знакомые недоумевали: как можно быть на их стороне? Приходилось объяснять, что это не футбол или шахматы, суть не в том, за какую команду болеешь, не в победе или поражении, хотя, чего скрывать, выигрывать всегда приятно. Семен Анатольевич никого не пытался обелить, не сражался за признание виновного невиновным. Он добивался правосудия.

Соблюдение закона – вот главный ориентир. Каждый должен получить свое: невиновный – свободу, виновный – меру, предписанную уголовным кодексом. Не меньше – это задача прокурора, но и не больше – за это отвечает адвокат. Если вдуматься, секрет успеха в юридическом деле прост: отключи эмоции и смотри на дело здраво. Да, на практике буква закона часто пишется курсивом, а то и вовсе исчезающими чернилами, но нужно использовать карты, которые выпали, а не мечтать о козырях, оставшихся в колоде.

Семен Анатольевич всегда следовал собственным правилам: работал отстраненно, в чужие горести не погружался, при этом использовал все законные способы, чтобы вытащить пациента из передряги. Однако отключить эмоции в деле Подставкина не удавалось. Он никак не мог отделаться от мысли: что, если Власенко виновен? Что, если он защищает человека, из-за которого Ника потеряла слух? После вчерашней встречи с Альбиной и Семашко сомнения несколько поутихли, алиби у пациента было если не железным, то как минимум алюминиевым. Скорее всего он невиновен. Скорее всего. Но как же хотелось знать наверняка!

Дождь лил всю ночь и закончился только утром, послеобеденное солнце медленно, но верно испаряло влагу, на заляпанные грязью туфли было больно смотреть. Хорошо хоть водители-лихачи не рассекали по улицам – тут пандемия однозначно сыграла в плюс. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь придурок окатил водой из лужи! Свою «ласточку» Семен Анатольевич оставил дома, однажды он уже раскошелился на ремонт после того, как вода попала в выхлопную трубу из-за такого же потопа, а потому рассудил, что туфли заменить дешевле.

По-хорошему, стоило сосредоточиться на предстоящей очной ставке и еще раз продумать варианты, но из головы не шел разговор с дочерью, состоявшийся в тот день, когда она попросила взяться за новое дело. Ника жаждала справедливости, хотела, чтобы расследование продолжили, чтобы подонок, сломавший ее жизнь, оказался в тюрьме. Семен Анатольевич видел, как дочери тяжело: его вдумчивая, рассудительная девочка успела наломать дров, совершив несвойственную ей глупость, – пошла к следователю, не спросив совета отца. Берегла его чувства? Или боялась, что он ее отговорит? Так или иначе, поступок Ники – верный признак того, что бал правят эмоции.

Справится ли она с этой ситуацией? А он? Сумеет ли быть объективным? Вчера едва удержался, чтобы не сказать Голиченко пару крепких слов. Если так тяжело с самого начала, получится ли дальше действовать профессионально?

Из-за поворота показалось здание следственного комитета. Семен Анатольевич глянул на часы: в запасе оставалось достаточно времени, чтобы переброситься парой слов с пациентом. После суда у них не было возможности повидаться, тактика тем временем требовала обсуждения. Стоит ли рисковать и раскрывать карты во время очной ставки? Или взять пятьдесят первую статью и приберечь алиби в качестве козыря для суда? Решать Власенко. Если, конечно, его уже доставили из изолятора и если Голиченко позволит им побыть наедине. В противном случае выбирать придется Семену Анатольевичу.

Остановившись около ступенек, он достал из кейса оксолиновую мазь, заложил ее в нос, следуя наставлениям жены, и громко чихнул из-за неприятного жжения. Оперативник, так не вовремя вышедший покурить, ретировался обратно в здание. Дожили, люди боятся людей. Что дальше?

Семен Анатольевич надел маску, показал дежурному документы, прошел через турникет. Спустя пару минут он уже миновал знакомый коридор и заглянул в кабинет следователя.

Дверь изнутри охраняли конвоиры. Голиченко, развалившись в рабочем кресле, с недовольным видом потягивал кофе, напротив него сидел Власенко. Стол между ними был завален папками и распечатками. Семен Анатольевич не представлял, как можно работать в таком бардаке. У него и на столе, и в компьютере всегда был полный порядок: каждый документ отсканирован, скопирован дважды для пущей надежности, защищен паролем и спрятан в соответствующую папку.

– Доброе утро, – поздоровался он.

– Доброе. Проходите, присаживайтесь. – Голиченко указал на стул рядом с Власенко.

Пациент выглядел скверно: бледный, круги под глазами, кудряшки окончательно потеряли форму и превратились в пушистую шевелюру.

– Здравствуйте, – еле слышно проговорил он.

Семен Анатольевич достал из кейса новую маску.

– Здравствуй, Сережа. Держи.

Власенко благодарно кивнул. На следователе маски не было, а вот конвоиры безопасностью не пренебрегали.

Семен Анатольевич сел на жесткий деревянный стул.

– Свидетеля еще нет?

– Ждем, – буркнул следователь.

На это Семен Анатольевич и рассчитывал, потому и явился на двадцать минут раньше.

– Андрей Алексеевич, позвольте мне переброситься парой слов с доверителем? Вчера у нас не было возможности пообщаться. Сами понимаете, ситуация скверная, нужно обсудить все варианты. Включая самые неприятные.

Он надеялся, что Голиченко уловит в этих словах намек на явку с повинной, а значит, решит, что в его интересах оставить наедине адвоката и подозреваемого. Позже следователь, конечно, разозлится, когда окажется, что никакой явки не будет, но кого это волнует? Сейчас важно было поговорить с пациентом.

Голиченко достал из-под стола чайник, плеснул в кружку кипятка и поднялся.

– Десять минут. Я буду в коридоре.

Следователь вышел из кабинета. Конвоиры, ясно дело, остались на месте, на случай если подозреваемый вздумает сбежать, но Семен Анатольевич и не рассчитывал на полную приватность.

– Значит, так, – он сразу перешел к делу. – Все, что мы с тобой оговаривали, получилось найти.

Власенко заметно приободрился, даже плечи расправил.

– Спасибо вам огромное! Значит…

– Пока рано радоваться, – перебил его Семен Анатольевич. Не хватало еще, чтобы пациент ляпнул лишнего. Голиченко их вряд ли слышит, но конвоиры доложат ему каждое слово, можно не сомневаться. – Да, мы нашли пару козырей, но ситуация по-прежнему скверная. Расклад такой: либо мы сейчас предъявляем твое алиби, либо ждем суда. Не перебивай, дай мне закончить. Если мы выложим карты сейчас, далеко не факт, что тебя отпустят. Скажу прямо: скорее всего, не отпустят и найдут способ твое алиби обойти. Не будем далеко ходить, вспомни ситуацию Альбины. Сильно ей алиби помогло?

Власенко вытер ладони о брюки.

– Так что же делать?

Семен Анатольевич вздохнул. Сколько бы он ни проходил через этот разговор, каждый раз было сложно.

– Тактически правильно сначала изучить материалы дела.

– Но нам же…

– Да, материалы нам покажут, только когда расследование будет завершено, и тебе предъявят обвинение. И да, все это время тебе придется провести в СИЗО. Потом начнется суд. Мы заявим, что ты дашь показания в конце процесса. Встанешь, расскажешь свою версию, приложим доказательства твоего алиби. Только в этом случае у прокурора не будет времени их нивелировать, а значит, преимущество останется за нами.

Обычно после этих слов пациенты начинали дергаться: кто-то кричал, что в камеру не вернется; кто-то обвинял Семена Анатольевича в непрофессионализме или даже в подыгрывании следователю; иные и вовсе начинали рыдать. Сложно принять неизбежное и смириться с тем, что еще несколько месяцев, а порой и несколько лет, придется провести за решеткой.

Власенко хотя бы внешне сохранял спокойствие.

– Я надеялся, что до суда не дойдет.

– Это маловероятно. Следователь крепко в тебя вцепился. Предъявим доказательства алиби – он найдет способ подобраться с другой стороны.

Власенко помолчал секунду и продолжил ровным голосом:

– То есть у меня стопроцентное алиби, а вы все равно предлагаете идти в суд?

– Пойми, Сережа, стопроцентных алиби не бывает. Бывает лишь недостаток времени, чтобы найти способ это алиби опровергнуть. Чем меньше времени, тем крепче алиби, так что важен фактор внезапности, и мы его потеряем, если предъявим доказательства сейчас.

Власенко сжал пальцами переносицу и помотал головой.

– Нет, нельзя идти в суд. Я видел статистику, весь интернет перелопатил, когда заподозрили Альбину, читал про обвинительный уклон. Шансы на победу в суде – меньше процента.

Семен Анатольевич мысленно выругался. Как же любят обыватели болтать про обвинительный уклон системы правосудия, ни черта в этом не понимая! Весь интернет он перелопатил, грамотный какой! Наверняка начитался статей, где такие же профаны сравнивали российскую систему правосудия с американской: там сорок процентов оправданий, а у нас меньше одного – обвинительный уклон налицо. Хотя на деле проводить такую параллель – это как ставить знак равенства между теплым и мокрым.

Да, в США оправданий больше, но только потому, что у них система выстроена иначе и расследование ведется во время суда. То есть к судье попадает все подряд, по принципу «заводи, на месте разберемся». В России же очень жесткий предварительный отбор: сначала доследственная проверка, потом следствие и только потом суд. В результате все возможные оправдания отсеиваются и до судьи не доходят, поэтому и процент обвинений такой большой.

В другое время и в другом месте Семен Анатольевич прочитал бы пациенту лекцию на эту тему, но сейчас нужно было определиться с тактикой.

– Хороших вариантов у нас нет, твоя правда. Приходится выбирать между плохим и наихудшим, – он понизил голос. – Будь на месте Голиченко другой следователь, я бы, может, и посоветовал рискнуть, но этого блюстителя порядка мы уже дважды видели в действии. Думаешь, в третий раз он выпустит белый флаг и отойдет в сторонку? На него давят, требуют закрыть дело. Мать Подставкина дергает за ниточки, будь здоров. Ты не представляешь, что горе делает с людьми, ей уже плевать, кто виновен в смерти ее сына, она хочет кого-нибудь наказать. Хочет, чтобы все это наконец закончилось. Вы с Альбиной – отличные кандидаты в козлов отпущения.

Власенко нервно оглянулся на конвоиров.

– Вы не представляете, каково это – находиться там.

– Не представляю. Но нас лишили выбора между заключением и свободой. Ты либо проведешь несколько месяцев в СИЗО, либо загремишь в тюрьму на десятку.

– Но где гарантия, что я выйду после суда?

Дверь распахнулась. Голиченко пропустил вперед мужчину лет сорока пяти. По всей видимости, это был Шевченко – огромный, под два метра, широкоплечий, упитанный.

– Нет такой гарантии. – Семен Анатольевич не собирался никого обманывать. – Но мой опыт говорит, что от суда нам не отвертеться. Так что решай: берем пятьдесят первую или нет?

Голиченко указал на стул чуть в стороне от Власенко.

– Присаживайтесь.

Шевченко послушно сел, надевая маску. Следователь занял свое место.

Семен Анатольевич вопросительно смотрел на пациента, понимая, что тот перебирает в голове возможные варианты.

– Нет, – еле слышно проговорил Власенко. – Давайте все-таки попробуем не доводить до суда.

Слово пациента – закон, это его жизнь, значит, ему и решать.

– Хорошо, Сережа, как скажешь. – Семен Анатольевич перешел на шепот: – Помнишь, чему я учил тебя во время нашей предыдущей встречи?

Власенко кивнул – значит, сообразил, что речь о поведении во время допроса: отвечать кратко, по делу, не говорить лишнего.

Голиченко переложил стопку бумаг на край стола и окинул взглядом присутствующих.

– Начнем, пожалуй.

Семен Анатольевич открыл кейс и достал заготовленные бумаги. Голиченко пробежался по формальностям, не забыв проверить у всех документы, после чего обратился к свидетелю:

– Александр Викторович, знакомы ли вы с присутствующим здесь Сергеем Сергеевичем Власенко?

– Знаком. Мы работаем вместе.

Услышав голос Шевченко, Семен Анатольевич едва не фыркнул, хорошо хоть маска скрыла неуместную улыбку. Краем глаза он заметил, что конвоиры обменялись насмешливыми взглядами. Шевченко говорил как десятилетний пацан, голос его, похоже, не сломался в подростковом возрасте. При такой комплекции это было особенно комично.

Голиченко постучал по клавиатуре, записывая ответ.

– В каких отношениях состоите? Неприязнь между вами имеется?

– Да какая неприязнь-то? Нормально все, я ж говорю, работаем вместе: я охранником в больнице, он старшим медбратом там же, в хирургии. Выпивали пару раз, общаемся часто.

– Расскажите, пожалуйста, своими словами о событиях, произошедших третьего февраля две тысячи восемнадцатого года.

Шевченко поерзал, скрипя стулом.

– А что рассказывать-то? Мне Сашка Бобриков, сменщик мой, сообщил, что у Максима намечается свидание с Альбиной. – Он виновато глянул на Власенко. – Прости, Серег, надо было тебе раньше про их шуры-муры рассказать.

Пациент не ответил. Более того, умудрился каким-то образом сохранить невозмутимый вид. Молодец, помнил советы, которые давал Семен Анатольевич.

– Продолжайте, пожалуйста, – стуча по клавиатуре, попросил Голиченко.

– Максим-то у себя в кабинете был, а я по камерам следил, когда Альбина придет. Интересно было. А потом увидел не Альбину, а Сергея. Он в больницу зашел и сразу в хирургию свернул.

– В какое время это было? – уточнил Голиченко.

– Без десяти семь. Вечера.

– Спасибо. – Следователь посмотрел на Власенко. – Вы подтверждаете знакомство со свидетелем?

Семен Анатольевич кивнул, и Власенко ответил:

– Подтверждаю.

– Что можете сказать по существу его показаний?

– Могу сказать, что он ошибается. Тем вечером меня не было в городе. Я был у мамы в Кабардинке, она может это подтвердить.

Голиченко улыбнулся, как бы говоря: «Мама есть мама, ради сына подтвердит что угодно».

– Что-то еще хотите добавить?

Власенко открыл было рот, но Семен Анатольевич покачал головой. Не надо торопиться, очная ставка – это прекрасная возможность подобраться к материалам дела. Доказательства алиби они предъявят позже, но сейчас, пока следователь чувствует себя хозяином положения, самое время выяснить детали расследования.

– Мне больше нечего добавить, – послушно пробормотал Власенко.

Голиченко погладил подбородок, глянул на экран, покрутил колесико мышки.

– Вопросы к свидетелю у вас имеются?

– Нет.

Семен Анатольевич одобрительно кивнул, пациент в точности выполнял его наставления. Незачем ему задавать вопросы, это целиком и полностью обязанность адвоката, поэтому он вступил в разговор:

– Я бы хотел кое о чем спросить, если вы не возражаете.

Голиченко пожал плечами.

– Спрашивайте.

Было видно, что все происходящее для него не больше чем формальность. Есть свидетель, видевший подозреваемого на месте преступления. Что еще нужно?

– Александр, вы сказали, что о предполагаемом свидании убитого с женой Сергея узнали от своего сменщика?

Шевченко снова поерзал на стуле и глянул на Власенко.

– Да, от Сашки Бобрикова.

– Сменщик сообщил вам, откуда у него такие сведения?

– Так Максим ему сам и сказал. Сашка – мне, а я заинтересовался, вот и смотрел по камерам.

– Записи с камер сохранились?

– Нет. По протоколу мы их три месяца храним. Когда следователь пришел, мы уже все затерли.

Вот она, первая крупица информации – у следователя записей с камер нет, ведь убийство заподозрили только через полгода после смерти Подставкина. Значит, показания Шевченко – единственное, указывающее на то, что Власенко был тем вечером в больнице. Это, несомненно, плюс.

– Скажите, вы уверены, что описываемые вами события происходили именно третьего февраля, а не, скажем, днем раньше или позже?

Шевченко посмотрел на Власенко. Судя по растерянности на его лице, он не особо был рад свидетельствовать против приятеля.

– Уверен. Как увидел тем вечером Серегу, сразу Максиму сообщение отправил, предупредил, чтобы они там поосторожнее были. Вдруг Альбина уже пришла, а я не заметил. Я то сообщение Андрею Алексеевичу показывал, там дата стоит – третье февраля и время – без десяти семь. Прости, Серег, знаю, твоя жена, все дела, неприятно с рогами ходить. Но я лишь говорю то, что знаю.

– Да ни хрена ты не знаешь! – не выдержал Власенко. – Сидишь, врешь. Непонятно только зачем? Тебе заплатили, что ли?

Семен Анатольевич предостерегающе положил ладонь на плечо пациента.

– Ничего я не вру! Зачем мне врать-то? – Сейчас Шевченко еще больше напоминал подростка: и голосом, и репликами.

– Вот и я думаю, зачем? – не унимался Власенко.

Голиченко в беседу не вмешивался. Наблюдал за перебранкой, явно выжидая, что подозреваемый сболтнет лишнего, но Семен Анатольевич этого бы не допустил, а потому снова взял инициативу в свои руки.

– Александр, скажите, вы могли с кем-то спутать Сергея? Может, это был кто-то другой? Похожий?

– Да кто похожий-то? Разве можно Серегину шевелюру с чьей-то спутать? Он это был. Я как увидел, Максиму написал, и он мне ответил, спасибо сказал. Серега это был. Зачем мне врать-то?

Итого уже три важные детали: записей с камер нет, зато есть сообщение от свидетеля жертве и ответное сообщение от жертвы свидетелю. Скверно.

– Никто не обвиняет вас во лжи, – вмешался Голиченко. – Но подозреваемый настаивает, что в тот вечер был в Кабардинке. Вот мы и пытаемся выяснить, кто ошибся.

– Да как в Кабардинке-то? Может, ты попутал чего, Серег? Может, позже в Кабардинку поехал? Или в другой день?

– А может, это ты попутал? Потому что я не представляю, как ты мог видеть меня в больнице, когда я ехал по трассе?

Он требовательно посмотрел на Семена Анатольевича, пора было предъявлять алиби. Что ж, деваться некуда, раз они выбрали такую тактику.

– Андрей Алексеевич, в подтверждение слов моего доверителя я бы хотел предоставить распечатку отчета о геопозиции его телефона. Отчет получен из сервиса «Гугл Карты», раздел «Хронология». – Эту фразу Семен Анатольевич вызубрил заранее, чтобы не перепутать технические термины.

Власенко еще при первой встрече показал квитанцию о штрафе за превышение скорости – камеры засекли его машину на трассе. Семен Анатольевич понимал, что одной квитанции недостаточно, такое алиби легко опровергнуть: водителя на фото не видно, а значит, можно предположить, что за рулем был кто-то другой. К примеру, та же Альбина. Поэтому Семен Анатольевич посоветовался с сыном, тот отлично разбирался в компьютерах. Выяснилось, что «Гугл» мог сохранить историю передвижений, если была включена соответствующая функция. Дальше – дело техники: следуя советам сына, Семен Анатольевич нашел нужный раздел и скачал данные.

Он протянул распечатку следователю.

– Согласно этому отчету, вечером третьего февраля Сергей не мог находиться в больнице, потому что в пять сорок был на трассе и двигался в сторону Кабардинки. Более того, в девятнадцать двадцать на его телефон поступил звонок. У оператора связи должны сохраниться данные о том, к какой вышке подключилось устройство. Если вы запросите данные у оператора, то убедитесь, что в тот момент Сергей был в Кабардинке. В Краснодар он вернулся только на следующий день.

Следователь взял документы и с хмурым видом погрузился в чтение. Власенко сжимал и разжимал пальцы, во взгляде его читались надежда и воодушевление. Семена Анатольевича же не покидали сомнения.

Спроси любого профессора юриспруденции, он скажет, что они поступили правильно: предъявить следователю доказательства алиби – единственно верная стратегия. Что касается пятьдесят первой статьи, на нее ссылаются только виновные, которым нечего заявить в свое оправдание. Однако профессора опираются на теорию, от практики они так же далеки, как и диванные эксперты, любящие блеснуть своими познаниями в интернете.

Так что теоретики недалеко ушли от обывателей, разве что в параллелях более точны: сравнивают российскую систему правосудия вовсе не с американской, а с немецкой. И они правы, потому что в Германии действуют ровно такие же правила: сначала расследование и только потом суд – все возможные версии проверяются следователем и на скамью подсудимых отправляются пациенты, чья вина уже, считай, доказана. Так что процент оправданий у немцев тоже колеблется на уровне погрешности – чуть больше четырех.

Выходит, с теоретической точки зрения нужно использовать все шансы, чтобы не доводить дело до суда. Жаль, на практике это не работает.

Голиченко отложил бумаги.

– Спасибо за предоставленные документы. Что касается запроса оператору, я его уже сделал. В конце концов, это моя работа. – Он повернулся к компьютеру, пару раз щелкнул мышкой. – Как вы верно заметили, в девятнадцать двадцать зафиксирован входящий вызов на указанный номер. Звонок поступил из больницы. Телефон в тот момент действительно находился около Кабардинки.

Следователь сцепил пальцы в замок и с довольным видом уставился на Семена Анатольевича. Судя по всему, он тоже припас козырные карты и уже готовился выложить их на стол. Скверно, очень скверно.

– Тогда, может, я пойду? – робко поинтересовался Власенко.

Шутка ни у кого не вызвала улыбку. Семен Анатольевич ждал продолжения – в отличие от теоретиков, он опирался не на букву уголовного кодекса, а на собственный опыт. Опыт подсказывал, что сразу после очной ставки Власенко снова отправится в СИЗО.

– Видите ли, – откинулся на спинку кресла следователь. – Когда поступил ответ оператора, мне пришлось поломать голову. Как такое возможно: свидетель говорит, что Власенко был в больнице; данные телефона показывают обратное? Затем я сложил два и два и получил единственное логичное объяснение.

– Свидетель обознался, – обозначил свою позицию Семен Анатольевич, хотя и понимал, что Голиченко пришел к другому заключению – тому, что отлично укладывалось в выстроенную им схему преступления.

– Думаю, дело в другом. Александр Викторович в своих словах абсолютно уверен, и у меня нет причин сомневаться в его показаниях.

Шевченко закивал.

– Я точно видел тем вечером Серегу. Его сложно с кем-то спутать.

Голиченко улыбнулся, и улыбка эта не предвещала ничего хорошего.

– Следовательно, остается один вариант: подозреваемый оставался в Краснодаре, тогда как его телефон путешествовал в Кабардинку.

Власенко подался вперед, явно намереваясь возразить, но Семен Анатольевич его остановил.

– Не торопись, Сережа. Дай Андрею Алексеевичу закончить.

– Но с другой стороны, – продолжал Голиченко, явно наслаждаясь своей тирадой. – Кто в наше время добровольно расстанется с телефоном? Так уж повелось: где человек, там и телефон. И тогда я подумал: а что, если у подозреваемого было два телефона? Я повторно опросил свидетелей, и эта версия подтвердилась.

Семен Анатольевич глянул на пациента. Тот сжал кулаки – значит, следователь их обставил. Но какого черта Власенко не сказал про второй телефон? О таких вещах нужно предупреждать заранее!

– Я не люблю раскрывать детали расследования, но, думаю, сейчас можно сделать исключение. Вчера на рабочем месте подозреваемого был произведен обыск, и угадайте, что мы нашли?

– Второй телефон! – блеснул интеллектом Шевченко.

– В яблочко! Я даже больше скажу, в вечер убийства Подставкина этот телефон находился в Краснодаре, примерно в районе больницы, где, как нам известно, произошло убийство. Так что, на мой взгляд, все очевидно.

– Да что очевидно? – не выдержал Власенко. – Это рабочий телефон! Понятно, что он хранится в кабинете! А мой личный был при мне в другом городе!

– Сергей… – предостерегающе начал Семен Анатольевич.

– Значит, вы подтверждаете, что у вас есть второй телефон, который обычно хранится в кабинете? – улыбнулся Голиченко.

Семен Анатольевич не успел остановить пациента.

– Естественно! Это же рабочий телефон.

Улыбка Голиченко стала еще шире – эмоции Власенко были ему на руку.

– Ни слова больше! – рявкнул Семен Анатольевич.

Власенко испуганно глянул на него, хлопнул глазами и кивнул. Похоже, сообразил, что сболтнул лишнего.

– Дело в том, – как ни в чем не бывало продолжил Голиченко, – что у оператора другие данные. Пятнадцатого января ваш рабочий телефон путешествовал в Кабардинку, восьмого декабря находился там же. Так что, выходит, иногда он все-таки покидает пределы кабинета.

– А где в это время находился личный телефон моего клиента? – Семен Анатольевич даже не пытался скрыть язвительный тон.

Голиченко побил их, нокаутировал одним профессиональным ударом. Бесполезно предъявлять квитанцию за превышение скорости, следователь заявит, что пациент одолжил машину кому-то другому, а телефон забыл в бардачке. Он найдет объяснение любому факту, не вписывающемуся в его версию, потому что задача следователя не раскрыть дело, а закрыть. Поставить вожделенную галочку. Это знает любой адвокат, а потому, в отличие от теоретиков и профессоров юриспруденции, сравнивая российскую систему правосудия с немецкой, копает глубже – до этапа досудебного расследования.

– Поймите, Семен Анатольевич, не важно, где находился его личный телефон. Важно, что его второй телефон был в Краснодаре, а свидетель заявляет, что видел подозреваемого в больнице. Чтобы предъявить обвинение, этого с головой хватит, и любой судья согласится, что алиби вашего клиента несостоятельно.

Семен Анатольевич посмотрел на Власенко.

– Думаю, нам больше нечего добавить.

– Ну, тогда очную ставку можно заканчивать. – Голиченко щелкнул мышкой, из-под стола донеслось жужжание принтера. – Сейчас подпишем протокол, и можете быть свободны. Думаю, в следующий раз увидимся на ознакомлении с материалами дела.

«Другими словами, после предъявления обвинения», – заключил Семен Анатольевич.

Опыт в очередной раз подтвердил статистику: в России всего два процента подозреваемых отпускают домой и расследование в отношении них прекращается. В Германии этот показатель не бывает меньше сорока, а рекордные годы достигал семидесяти процентов.

Вот и вся разница, которую не знают обыватели. Вот и сложившаяся практика, о которой не подозревают профессора. Если человека заподозрили в уголовном преступлении в Германии, то велика вероятность, что обвинения снимут. Поэтому считается, что для немецкой системы правосудия характерен оправдательный уклон. В России с вероятностью девяносто восемь процентов подозреваемый отправится в суд и примерно полпроцента, что он выйдет после суда на свободу. Вот и тот самый уклон обвинительный.

Однако Семен Анатольевич знал, как повысить шансы на победу, и в своих расчетах тоже опирался на статистику. Судья, естественно, съест версию Голиченко и не поморщится – судьи в любой непонятной ситуации становятся на сторону обвинения. Но, в отличие от них, простые люди будут задавать вопросы. Им-то и стоит рассказать про штраф, а заодно объяснить, что версия с телефоном притянута за уши.

Цифры не врут: присяжные выносят оправдательный вердикт в двадцать раз чаще, чем судьи, – а личная статистика Семена Анатольевича еще сильнее обнадеживала: он пять раз одерживал победу в суде присяжных и только дважды проиграл. Значит, правом на суд присяжных они и воспользуются, а там видно будет, за кем останется последнее слово.